Глава 10. Тайна первой жены и ложь о наследнике

Рука, дернувшая Еву назад от пламени, была такой горячей и сильной, будто ее схватил не человек, а сама беда, решившая не пустить ее в огонь первой.

Кайрен.

Она ударилась спиной о его грудь, на секунду потеряла воздух, и в тот же миг перед самым лицом рухнула обугленная доска с косяка. Пламя взвилось выше, сухо рявкнуло, будто рассердившись, что добычу у него вырвали в последний миг.

— Назад, — сказал Кайрен низко, почти ей в волосы. — Не смейте.

Но изнутри снова донесся крик.

Рина.

Ева рванулась вперед так резко, что он едва не вывернул ей плечо, удерживая. Она сама не заметила, как вцепилась пальцами в его рукав.

— Она там! — выдохнула она. — Кайрен, там Рина!

Он уже не смотрел на нее. Глаза его были прикованы к складу, к черному дыму под крышей, к дверям, из щелей которых валил жар. Лицо стало жестче камня. Дарек, прихрамывая, уже бежал с ведром к боковой стене. За ним мчались двое стражников. Ольд орал что-то про багры, но из-за рева огня слов было не разобрать.

— Мокрые плащи! — рявкнул Кайрен так, что люди во дворе сорвались с места, будто их ударили кнутом. — Бочки сюда! И выбить окно с задней стороны!

— Я иду с вами, — сказала Ева.

Он резко обернулся.

— Нет.

— Там моя…

Она осеклась. Не служанка уже. Не просто девочка с испуганными глазами. Своя.

— Там человек, которого я вам не отдам, — закончила она.

Кайрен смотрел на нее секунду. Дольше. И в эту секунду Ева увидела, что он понимает. Понимает слишком хорошо — и именно поэтому не уступит.

— Тогда не мешайте, — сказал он.

Кто-то сунул ему в руки мокрый тяжелый плащ. Он набросил его на плечи одним движением. Дарек уже стоял рядом, белый как мел, но упрямо не отходя. Второй плащ лег на него. Стражники выбили сзади узкое окно, и дым рванул наружу другой струей.

— Если через минуту не выйдем — ломайте стену, — бросил Кайрен.

И пошел в огонь.

Ева не помнила, как оказалась у самого угла склада, вцепившись в бочку с водой, которую тащили мимо. Люди кричали. Снег под ногами мгновенно превращался в грязную кашу. Кто-то тянул цепочку ведер. Кто-то плакал. Селеста стояла у галереи, белая как воск, и не подходила ближе, но взгляд ее жадно впивался в происходящее. Советники не мешали. Только седой старший коротко распорядился отвести людей дальше от стены и больше ни во что не вмешивался.

Пламя дышало изнутри. Каждая секунда была длиннее зимней ночи.

Потом внутри что-то грохнуло.

Ева судорожно вдохнула.

Из дыма у выбитого заднего окна показался Дарек. Не выполз — вывалился, кашляя, с обгоревшим рукавом и таким лицом, будто успел увидеть не склад, а собственную могилу. На руках он держал Рину.

Ева рванулась к ним прежде, чем кто-то успел ее остановить. Рина была жива. Без сознания, лицо серое от дыма, на виске сажа, коса наполовину расплелась. Одна ладонь сжата так крепко, что костяшки побелели.

— На землю, но не в снег! — крикнула Ева. — На плащ! Быстро!

Дарек осторожно опустил девушку на мокрую ткань. Ева упала рядом на колени, не замечая холода. Дыхание у Рины было частым, хриплым, но было. На правой кисти проступал яркий ожог, не страшный, но злой. Пахло дымом, гарью и мокрой шерстью.

— Рина, — резко позвала Ева. — Слышишь меня? Рина!

Та закашлялась, дернулась, попыталась вдохнуть глубже и застонала.

Жива.

У Евы на секунду потемнело в глазах — не от дыма. От облегчения, за которое тело потом всегда мстит слабостью.

— В лечебницу, — сказала она уже тише. — Осторожно. И воды теплой. Не ледяной.

— Там еще… — прохрипел Дарек, пытаясь разогнуться. — Внутри…

Он закашлялся так, что Ева почти не расслышала окончания.

Кайрен вышел через главную дверь.

Не вышел — пробил себе дорогу сквозь огонь и дым так, будто склад, пламя и воздух должны были расступаться перед ним из одного только инстинкта выживания. Плащ на одном плече уже дымился, по рукаву полз черный пепел, волосы на висках намокли от растаявшего снега и пота. В одной руке он держал железный ящик. В другой — толстую счетную книгу, обугленную по краю.

Люди вокруг будто разом вспомнили, как дышать.

Ева поднялась навстречу.

— Рина жива, — сказала она раньше, чем он успел заговорить.

Кайрен коротко кивнул. И только потом опустил ящик на снег.

— Она держала это, — сказал он. — Не отпускала, даже когда я ее вытаскивал.

Ева посмотрела на железный короб. Старая вещь. Черная, с облупившейся краской, с небольшим замком и потемневшими уголками. Не счетная касса. Не кухонная посуда. Что-то иное. Что-то спрятанное.

Взгляд Кайрена задержался на ее лице.

— Внутрь вы не пойдете, — произнес он так тихо, что никто вокруг не услышал. — Даже если там будет гореть полдома.

— Посмотрим, — ответила Ева автоматически.

В его глазах мелькнуло что-то, похожее на злость и облегчение сразу. Но спорить сейчас было не время.

Рину уже несли в лечебницу. Дарек, еще кашляя, упрямо пытался встать на ноги. Склад трещал и оседал. Багры цепляли обугленные балки. Ольд, размахивая руками, орал, как обезумевший зимний ворон, но дело делалось: ближайшие постройки уже поливали водой, оттаскивали ящики, чтобы пламя не перекинулось дальше.

Селеста все еще стояла у галереи.

И смотрела на железный ящик так, будто узнала его раньше Евы.

Это длилось не дольше удара сердца. Но хватило.

Ева ничего не сказала. Только запомнила.

В малой комнате при лечебнице пахло дымом, уксусом, мокрым полотном и женской тревогой.

Рину уложили на узкую койку у стены. Она пришла в себя почти сразу, но кашляла так, что говорить могла только урывками. Ева напоила ее теплой водой по нескольку глотков, смазала ожог на кисти мягкой мазью, проверила, нет ли чего хуже. К счастью, хуже не было. Испуг, дым, рука, сорванное дыхание.

Хельда, осмотрев Рину, буркнула:

— Отлежится.

И тут же принялась ругаться на всех сразу: на пожар, на склад, на чужую тупость и на то, что люди лезут в дым за ящиками, а потом их надо отпаивать.

Ева почти не слушала.

Железный короб стоял на столе, между чистыми полосами полотна и свечой, и ждал. Кайрен велел никого к нему не подпускать и сам ушел во двор закончить с огнем и со стражей. Торваль после пожара исчез. Это тоже сказало достаточно.

Когда Рина наконец смогла говорить без кашля после каждого слова, Ева села рядом.

— Зачем ты туда пошла?

Девушка отвела покрасневшие глаза.

— За второй книгой, госпожа. Как вы велели… чтобы мелочь и записи не в одной лежали. Я только вошла, а там уже… пахло странно. Не дымом еще. Чем-то резким. Я к полке — а одна доска сзади будто отошла. И ящик увидела.

Ева посмотрела на короб.

— Почему взяла его?

Рина сглотнула.

— Потому что видела его раньше.

В комнате стало тихо.

Хельда подняла голову от своих трав. Хромая свеча треснула в подсвечнике.

— Где? — спросила Ева.

Рина сжала здоровую руку на одеяле.

— У старой леди. Давно. Еще когда она жива была. Она его никому не показывала. Только один раз… я была маленькая, белье несла, дверь в ее малую комнату открыта была, а она держала этот ящик на коленях и плакала. Потом увидела меня и сказала: “Забудь, что видела. И если когда-нибудь в доме снова станет опасно — неси это не мужчине, а женщине, которая не испугается правды”.

Ева медленно выдохнула.

— Почему ты не сказала раньше?

Рина закрыла глаза на секунду.

— Потому что боялась, госпожа. И потому что… перед тем, как вас отправили, вы сами про него спрашивали.

Ева замерла.

— Что?

— Вы… то есть леди Эвелина, — быстро поправилась Рина, побледнев. — За два дня до письма из столицы вы нашли в восточном крыле старый портрет. Женщина в темном платье, без имени на рамке. Вы спросили у Марты, кто это. Марта сказала — не знает. А вечером велели мне принести все, что осталось от вещей старой леди. Там была шкатулка с ключами. Вы увидели один железный ключ и спросили, не от такого ли он ящика.

Каждое слово ложилось слишком точно.

— И что потом?

— Потом вы попросили меня никому не говорить. На следующий день ходили в башню, только не к Мирену, а ниже… там старая детская, заколоченная. Потом вернулись белая как снег. А вечером пришло письмо. Вы плакали. Ночью хотели уехать. А утром… — Рина опустила голову. — Упали с лестницы.

Ложь о лестнице вновь встала между ними, как тень.

Ева посмотрела на ящик уже иначе.

Не просто спрятанная вещь. След.

Кого-то пугало, что Эвелина начнет спрашивать именно об этом.

Дверь открылась без стука.

Кайрен вошел быстро, снял перчатки на ходу. По лицу было видно: пожар потушили, но во дворе сейчас не легче, чем в огне.

— Торваль исчез, — сказал он с порога. — Его люди в казармах говорят, что не видели управляющего после второго колокола. Один конь из конюшни пропал.

Хельда негромко выругалась.

Ева поднялась.

— Селеста?

— В своих комнатах. И слишком спокойна для женщины, у которой только что полыхнул склад под носом.

Его взгляд упал на Рину, потом — на короб.

— Она говорила?

— Достаточно, — ответила Ева. — Этот ящик искала еще Эвелина. Незадолго до “падения”.

Кайрен остановился. По-настоящему.

— Объясните.

Ева коротко пересказала слова Рины. Не добавляя ничего от себя. Не убирая.

Чем дольше она говорила, тем неподвижнее становилось его лицо. Только на словах о старом портрете и заколоченной детской он резко вскинул голову.

— Где эта детская?

— В башне, — тихо сказала Рина. — Ниже комнаты господина Мирена. Там давно заколочено.

Кайрен закрыл глаза на короткий миг. Будто что-то, что он годами держал под крышкой, вдруг само поднялось наружу.

— Ключ, — сказал он.

Ева протянула руку.

— У меня его нет.

— У меня есть, — прошептала Рина.

И вытащила из-под подушки тонкий темный ключ на вытертой ленте.

— Я… я взяла его тогда. Думала отдать вам потом. Потом вы упали. Потом стало страшно.

Ева уже хотела взять ключ, но Кайрен опередил ее. Не грубо. Просто быстрее. Его пальцы сомкнулись на темном железе, и на секунду Еве показалось, что в комнате стало холоднее.

— Сначала ящик, — сказал он.

Короб открывался не сразу. Старый замок заклинило от времени и сырости. Ольд уже ушел обратно к пожару, и пришлось справляться самим. Кайрен не стал звать никого. Просто взял узкий нож, поддел пружину, надавил — и после второго сухого щелчка крышка поддалась.

Изнутри пахнуло железом, старой бумагой и чем-то горьким, давно выдохшимся.

Наверху лежал темный кусок ткани — сложенный очень аккуратно, несмотря на годы. Под ним — пачка бумаг, перевязанных синей лентой, узкая шкатулка, потертый медный медальон и толстая книга в кожаном переплете.

Ева коснулась ткани первой. Не бархат. Не шелк. Плотная темно-синяя шерсть с вышитым серебром краем. Скорее детская накидка или часть платья.

Кайрен взял медальон.

Открыл.

И изменился.

Не сильно внешне. Просто вся та жесткая собранность, с которой он ходил последние дни, вдруг дала трещину.

Внутри медальона был крошечный портрет.

Женщина лет двадцати, с темными, почти черными волосами, прямым взглядом и тонким северным браслетом на запястье. Не изящная южная красавица вроде Селесты. Живая. Сильная. И почему-то — до боли знакомая по тому осколку памяти в холле, где по лестнице сбегал мальчик с деревянным мечом, а темноволосый мужчина улыбался кому-то сверху.

— Ильва, — сказал Кайрен так тихо, что это слово почти не прозвучало.

Ева подняла на него глаза.

— Ваша первая жена?

Он не ответил сразу. Смотрел на портрет так, будто весь западный двор, пожар, Совет, Селеста и даже она сама отступили за край комнаты.

Потом медленно положил медальон на стол.

— По северному огню — да, — сказал он. — Для столицы… нет. Для них она всегда была ошибкой.

Хельда очень медленно опустилась на стул.

— Матерь зимы, — пробормотала она. — Так вот почему.

Ева взяла верхний лист из пачки.

Почерк был женский, твердый, старомодный.

Если я не успею передать это сама, значит, в доме снова победили не честь, а родовая трусость. И если тот, кто откроет этот ящик, еще умеет отличать правду от удобства, пусть знает: Ильва Ренн была первой женой моего сына по старому северному обряду у огня. Брак заключен при свидетелях — при мне, при жреце Бране и при управителе Хальварде. Мирен рожден в доме и в праве. Все иное — ложь, продиктованная страхом перед столицей и жадностью нашей родни.

Подпись внизу была размашистой, резкой.

Леди Эстрид Ард-Ровальд.

Старая леди.

Ева перечитала еще раз. Пальцы похолодели.

— Бран, — сказала она тихо. — И Хальвард. Что с ними стало?

Кайрен смотрел в стол.

— Бран умер зимой на дороге к монастырю. Сказали — сорвался в овраг в метель. Хальвард через месяц после этого погиб на мосту. Конь понес.

— Удобно, — проговорила Хельда.

Никто не стал спорить.

Ева перевернула следующий лист.

Это оказался не просто рассказ старой леди. Книга под бумагами была частью домашнего регистра — вырванный раздел с печатью дома и старым северным знаком. На полях стояли дата, имена свидетелей и подпись Кайрена. Его собственная. Молодая, резкая, но узнаваемая.

И ниже, отдельной строкой:

Мирен Ард-Ровальд, рожденный в праве домашнего огня.

Не бастард.

Не возможный наследник на крайний случай.

Законный сын по северному праву.

Ложь о наследнике встала перед ними не словами, а чернилами.

Ева подняла глаза.

— Вы знали, что запись существует?

Кайрен медленно ответил:

— Я знал, что она была. — Голос его звучал глухо. — После смерти Ильвы мне сказали, что Бран сжег копию, чтобы не дать столице разорвать дом. Потом погиб он. Потом Хальвард. Потом мать сказала, что лучше спрятать мальчика под именем бастарда, чем дать Селесте и Совету повод забрать его совсем.

— И вы согласились, — сказала Ева.

Он посмотрел на нее.

В его взгляде не было оправдания. Только старая, тяжелая вина, которую он давно привык носить как часть тела.

— Я согласился оставить его в живых любой ценой, — сказал Кайрен. — И заплатил за это тем, что позволил назвать его тем, кем он не был.

Ева молчала.

Потому что сейчас легко было ударить еще раз. И, возможно, заслуженно. Но не это было главным.

Главным было другое.

— Здесь есть еще что-то, — сказала она и потянулась к последним бумагам.

Третий сверток был перевязан уже не лентой старой леди, а простой бечевкой. Почерк на верхнем листе оказался другим.

Женским.

Более тонким. Более острым.

И узнаваемо похожим на нервные, изломанные обрывки, которые уже всплывали в памяти Эвелины.

Ева замерла.

— Это ее, — прошептала Рина с кровати. — Леди Эвелины.

В комнате стало тихо до звона.

Ева развернула лист.

Если со мной что-то случится, пусть хоть один человек знает: я не сошла с ума и не выдумала женщину с портрета.

В башне есть заколоченная детская. В ней остались вещи мальчика, которые не должны были сохраниться, если он “родился после смерти матери”, как мне повторяет Селеста. Там же — половина вышитой накидки Ильвы Ренн, вторая половина которой лежит в этом ящике. Значит, кто-то переносил вещи из старой детской уже после официальной “зимней лихорадки”, от которой, как мне сказали, умерла первая жена Кайрена.

Марта боится. Рина знает больше, чем говорит. Торваль лжет, как дышит. А письмо, пришедшее из столицы от имени мужа, слишком удобно велит мне не совать нос в семейные архивы. Я не верю, что Кайрен писал это сам.

Если я ошибаюсь — меня назовут дурой. Если права — меня постараются заставить замолчать. Но хуже всего не это. Хуже то, что Ильва, вероятно, умерла не от болезни. И мальчик в башне — вовсе не бастард, а законный сын, которого кому-то нужно было сделать лишним.

Подписи не было.

Не требовалась.

Ева поняла вдруг с такой силой, что на секунду перестала дышать: Эвелину сослали не только за то, что она была неудобной женой. Ее убирали с дороги. Потому что она слишком близко подошла к правде.

— Она знала, — сказала Рина хрипло. — И потому тогда ночью хотела уехать. Говорила, надо самой отвезти бумаги его светлости, не через дом. А утром…

— Упала с лестницы, — закончила Ева.

Кайрен сжал край стола так сильно, что побелели костяшки.

— Письмо, — произнес он медленно. — Какое письмо?

Рина зажмурилась, будто ждала удара.

— Из столицы, ваша светлость. С вашей печатью. Там было велено оставить вопросы и жить тихо, иначе леди отправят на север без содержания и без имени. Она… она после этого и сломалась. А потом…

Кайрен обернулся к ней так резко, что девушка вжалась в подушки.

— Я не писал такого письма.

В это Ева поверила сразу. Не потому что он был безгрешен. Просто в этих словах не было ни тени игры.

— Значит, его писали вашим именем, — сказала она.

— Да.

— И Селеста знала, что Эвелина ищет именно это.

Хельда мрачно кивнула.

— Потому и били по голове, а не по рукам.

Повисло тяжелое молчание.

Кайрен медленно взял последний лист из свертка. Это была маленькая записка — не письмо, скорее обрывок, торопливо написанный и не отправленный.

Если я доеду до него сама, он поверит не клану, а мне.

Ни подписи. Ни даты.

Только это.

Ева смотрела на строки и впервые за все время почувствовала не только жалость к прежней хозяйке тела, но и глухую, злую нежность. Эвелина не была просто тихой, сломанной женщиной. Она дошла до страха, поняла, что ее убирают, и все равно пыталась довезти правду.

Ей не дали.

Кайрен выпрямился.

Лицо его стало тем самым — не ледяным, а страшно спокойным. Так выглядят решения, после которых дом уже никогда не останется прежним.

И именно в эту секунду дверь открылась.

Селеста вошла без стука.

На ней уже не было дорожного плаща, только темно-серое платье и мех на плечах. Лицо безупречно спокойное. Глаза — чуть прищуренные.

— Я ищу кузена, — сказала она, и взгляд ее сразу же упал на бумаги на столе. На ящик. На раскрытый медальон. На листы в руках Евы.

На мгновение — одно только мгновение — маска с нее спала.

Узнавание.

И страх.

Потом все исчезло.

— Какая трогательная сцена, — произнесла она, уже вполне владея голосом. — Надеюсь, вы не устроили здесь новый спектакль из копоти и старой бумаги?

Ева положила ладонь на записки Эвелины.

— Это не спектакль, Селеста. Это ваш конец.

Селеста перевела на нее взгляд и улыбнулась. Почти ласково.

— Моя дорогая, не стоит так торопиться. Старые тряпки, записи мертвой женщины и северные сказки о браке у огня — не повод разрушать род.

— А ложь о наследнике? — тихо спросил Кайрен.

Она повернулась к нему, и теперь в ее лице впервые проступило настоящее раздражение.

— Кузен, ты же не собираешься всерьез…

— Отвечайте, — сказал он.

Не громко.

Но воздух в комнате изменился так резко, что даже свеча затрепетала.

Селеста вскинула подбородок.

— Я собираюсь ответить, что Ильва была твоей глупостью, а не женой. Что Мирен выжил только потому, что клан дал тебе возможность скрыть позор под словом “бастард” вместо того, чтобы разорвать Север на части. И что твоя нынешняя жена, судя по всему, слишком рада рыться в старом пепле, чтобы понимать цену последствий.

Ева успела увидеть, как у Кайрена дрогнула скула.

— Последствия уже здесь, — сказал он. — В башне, в лавке у моста, в письмах с моей печатью и в женщинах, которых сталкивают с лестницы, если они начинают читать слишком внимательно.

Селеста побледнела.

— Следите за тем, что говорите.

— Нет, — спокойно сказал Кайрен. — Теперь — вы.

Он взял из ящика лист с домашним регистром, поднял так, чтобы она увидела.

— Моя подпись, подпись матери, Брана и Хальварда. Домашний огонь. Признание Мирена. Вы называете это сказкой?

На этот раз Селеста не сразу нашлась с ответом.

И этого хватило.

Ева увидела, как в нем что-то окончательно переломилось. Не в пользу ее самой — в пользу правды, от которой он слишком долго отворачивался.

— С этого часа, — сказал Кайрен, не сводя глаз с кузины, — вы заперты в своих комнатах. Без переписки, без гостей, без права покидать восточное крыло. До решения Совета и моего суда.

Селеста резко шагнула вперед.

— Ты не смеешь.

— Смею.

— Ради нее? — Она кивнула на Еву с таким презрением, будто перед ней была не хозяйка дома, а пятно на скатерти. — Ради женщины, которая явилась сюда из столицы и за считаные дни настроила против тебя весь дом?

Кайрен даже не посмотрел на Еву.

— Ради сына, — сказал он. — И ради того, что я слишком долго позволял вам называть заботой.

Селеста открыла рот. Закрыла. И в этот момент впервые за все время стала видна не как безупречная кузина, а как человек, который понял: это не очередной спор, который можно пережить с гордо поднятой головой.

Она отступила на шаг.

— Ты пожалеешь, — сказала она тихо.

— Уже пожалел, — ответил Кайрен.

Он подошел к двери и распахнул ее.

На пороге стояли двое стражников. Не люди Торваля. Другие. Те самые, о которых он говорил Еве: которых нельзя купить.

— Леди Селесту в восточное крыло, — произнес Кайрен. — Никого к ней не пускать. Из ее комнат вынести все бумаги, чернила и печати. Сейчас же.

Селеста не закричала. Не сломалась. Только посмотрела на Еву так, что по позвоночнику у той прошел холод.

— Вам не хватит времени насладиться победой, кузина, — сказала она.

И вышла, не дожидаясь, пока ее поведут силой.

Дверь закрылась.

В комнате остались тишина, запах дыма и бумаги на столе.

Кайрен не обернулся к Еве сразу. Стоял, упершись ладонью в косяк, будто держал не дерево, а самого себя.

— Вы выбрали, — сказала Ева.

Он повернулся.

— Нет, — ответил он тихо. — Я слишком поздно перестал выбирать их.

Это было страшнее оправдания.

Потому что в этом впервые было полное признание.

Ева посмотрела на бумаги. На письмо старой леди. На запись о рождении. На кривые строчки Эвелины. На половину детской накидки. Все сходилось слишком безжалостно.

— Значит, Ильва умерла не так, как говорили, — сказала она. — Бран и Хальвард тоже. И если Эвелину убирали по той же схеме, то в доме есть человек, который много лет чинит одно и то же под разными лицами.

— Торваль, — глухо сказал Кайрен.

— Или кто-то за ним.

Он резко поднял голову. И Ева поняла: да, он уже думает об этом. О том, что слишком чисто для одной кузины. Слишком системно для одного управляющего.

— Что в заколоченной детской? — спросила она.

Кайрен посмотрел на темный ключ у себя в ладони.

— Идемте.

Они поднялись в башню вдвоем.

Мирен спал. Аста осталась при нем. Увидев их, только отодвинулась в сторону, ничего не спрашивая. Ниже, за лестничным поворотом, находилась дверь, которую Ева прежде видела только издалека. Заколоченная, с серой пылью на досках и следами старых, давно сорванных печатей.

Кайрен сам выдернул первую доску.

Звук сухого ломающегося дерева ударил по нервам сильнее, чем следовало бы. Еще одна доска. И еще. Потом ключ вошел в старый замок с таким скрипом, будто дверь не открывали целую жизнь.

Запах оттуда вышел первым.

Пыль. Старое дерево. Лаванда, почти выветрившаяся. И время.

Комната была небольшой. Детской. Это стало видно сразу, даже сквозь запустение. Низкая кроватка. Игрушечный деревянный конь без одной ноги. Скамья у окна. На стене — выцветший рисунок темных елей и серебряных звезд. У изножья кроватки — сундук. На полке — книга сказок с ободранным корешком. И на спинке стула — вторая половина темно-синей накидки, точно совпадающая с той, что лежала в ящике.

Ева подошла медленно. Казалось, что если она скажет хоть слово громче шепота, комната рассыплется.

— Здесь жил Мирен, — сказала она.

— До смерти Ильвы, — ответил Кайрен.

Голос его прозвучал так, будто он говорил из другого конца зимы.

Ева повернулась.

— А потом?

Он смотрел не на нее. На кроватку. На стул. На синюю ткань.

— Потом мать велела перенести его наверх. Сказала, в башне безопаснее. Сказала, эту комнату нужно закрыть, чтобы не давать Селесте повода. Я был на юге. Приехал уже после.

Ева провела пальцами по спинке стула. Под слоем пыли дерево оставалось гладким.

— И вы ни разу сюда не вернулись?

Он молчал.

Этого было достаточно.

Ева подошла к сундуку. Крышка поддалась тяжело. Внутри лежали детские рубашки, деревянный меч, маленький шерстяной мяч, несколько рисунков и сверток бумаги. Она развернула верхний лист.

Это были не детские каракули.

Запись. Почерк Брана.

Свидетельствую перед домашним огнем: мальчик Мирен признан и благословлен при жизни матери. Если запись пропадет из большой книги, значит, пропала не по воле неба.

Ева закрыла глаза на короткую секунду.

Не один документ. Система документов. Их убирали последовательно. Легенду о бастарде строили годами.

— Кайрен, — тихо сказала она, — это не просто ложь. Это переписанный дом.

Он поднял на нее глаза.

— Я знаю.

И в этот момент снизу, из коридора, донеслись быстрые шаги.

Дарек.

Он появился на пороге детской запыхавшийся, серый от мороза и дыма.

— Ваша светлость… — выдохнул он. — Торваль не в конюшне. Не в казармах. Не у ворот. Его люди тоже пропадают. И еще…

Он осекся, увидев комнату, открытую дверь, сундук, бумаги в руках Евы.

— Говори, — сказал Кайрен.

Дарек сглотнул.

— У северной стены нашли мертвого караульного. Горло перерезано. А на снегу следы к старой часовне.

Тишина ударила сильнее крика.

Старая часовня.

Место, где Бран когда-то вел обряд у огня.

Ева почувствовала, как холод медленно, уверенно поднимается по спине.

Потому что теперь это уже не было семейной грязью, спрятанной в ящике.

Это становилось охотой.