Случаются в жизни твои дни. А бывают и не твои, когда тебе всё не нравится, когда все тебя раздражают и вызывают острую реакцию. Но бывают люди, на которых ты реагируешь независимо от того, твой сегодня день или нет. Витя Петрушко был одним из таких людей, один вид которого вызывал желание впиться ему в глотку и выпустить его чёрную поганую кровушку.

Не потому что мне не нравилась его внешность, а потому что мне не нравился он сам, его подлая натура. Я таких людей видал и раньше, не он первый и не он последний, но только от этого моё отношение к нему не делалось лучше, и мне при каждой встрече хотелось вмять поглубже эту его надменную усмешечку.

А сейчас вот и повод был. Можно сказать, железобетонный, лучше и не придумать. Его тонкие губы скривились в ухмылке, он шевельнул ими, раздвинул и даже успел изречь:

— Ты чё припёрся, преступник малолет…

Я позволил произнести ему несколько этих звуков, но это было всё, что он успел, потому что внутри меня взорвался реактивный заряд, и на этой внезапной и очень резкой реактивной тяге я рванул вперёд. Без угроз, без слов, без замахов и предупреждений, просто сорвался с места как бешеный и долбанул ему своим чугунным лбом прямо в нос. Разумеется, он не ожидал, не среагировал, не успел и не смог бы, если бы даже захотел, потому что гнев, который накрыл меня, очень сложно было остановить. Уж я-то это неплохо знал.

Витя отлетел назад, запнулся за порог и грохнулся на пол в прихожей, начал подниматься, а я подлетел и, взмахнув рукой, обрушил ему на голову картонный подносик с двумя стаканчиками кофе.

Бумажные стаканчики сложились гармошкой и выбросили содержимое, которое задорными потоками потекло по голове Вити.

— Извини, — пожал я плечами, — кофе уже остыл. Не тот эффект, да?

Витя ничего не ответил. Он пока ещё не был готов к диалогу. Как в весёлом мультике он сидел на полу и вращал глазами, наблюдая за звёздочками, кружащими вокруг головы. Ему нужно было для начала осознать, что сейчас произошло.

Он, наконец, замычал, замотал головой, дёрнулся, попытался вскочить и тут же получил кулаком, основанием кулака по чайнику, как молотом по наковальне. Бэм-с. Мультики продолжались, Весёлые, блин, мелодии.

Удар его немного успокоил и помог собраться с мыслями. Он снова помотал головой и уставился на меня, а я опустился перед ним на корточки и пощёлкал перед его носом пальцами.

— Алё, Люся, у тебя что, память как у золотой рыбки?

— Ы-а-а? — промычал он.

— Забыл о романтических прогулках в осеннем туманном лесу?

— Что это такое? — воскликнула Альфа. — Серёжа, что ты наделал!

— Он как здесь оказался? — спросил я, поднимаясь на ноги. — Елена Владимировна, как этот хер с горы здесь оказался? У вас есть вразумительный ответ?

— Ну… он пришёл поговорить. Он хотел попросить прощения…

Она стояла бледная, испуганная, сложив руки на груди. Но забылась, всплеснула руками, и я понял, что это была за поза. Она не хотела, чтобы я видел свежий синяк у неё на руке. Этот упырь так хватанул её повыше локтя, что от его лап остались чёрные пятна.

— Я же вас предупреждал обоих, — воскликнул я, пытаясь хоть как-то унять кипение крови. — Ну, что ж вы за люди-то такие, и как с вами дело иметь. Лена, ну что ты делаешь! Ты нахера слушаешь эту обезьяну? Он же садист!

— Но-но, — воскликнул Витя. — Я бы попросил…

Сука! Я отвесил ему такую оплеуху, что у него башка откинулась.

— Сиди, сучонок, пока я тебе кочан не отвернул. Искренне раскаиваюсь, что пожалел тебя в прошлый раз, чмо ходячее.

— Какой прошлый раз… — испуганно прошептала Альфа. — Он что, правду говорил?

— Лена, ты что хочешь, чтобы он тебе горло перерезал? Или забил молотком? Что ты хочешь? Ты зачем эту мразь на порог пускаешь?

— А ты не много ли на себя берёшь! — заорал Витя, крутанулся на полу и умудрился выскользнуть из-под моей руки.

Он отскочил к входной двери, поднялся на ноги и выставил кулаки.

— Слышь ты, Мухаммед Али, прикрой варежку.

— Я такого отношения больше терпеть не буду, — заорал Петрушка. — Если ты думаешь, что на таких уголовников, как ты, я управу не найду, ты глубоко ошибаешься! Малолетка, ты силён только в сопровождении мордоворота.

— Какого мордоворота? — воскликнула Альфа.

— А у меня, ты знаешь, кто в друзьях? Начальник областного УВД. Я сейчас один звонок сделаю и тебе конец.

— Ну сделай, дебил, — ответил я. — Сделай, макака ты пустоголовая.

Мне прямо захотелось посмотреть, как он будет разговаривать с Никитосом, как тот разорётся, поняв, что его номер оказался у какого-то чмошника в руках. Единственный неприятный момент заключался в том, что этот чмошник Петрушка мог успеть назвать моё имя в разговоре, который, без сомнения, был бы максимально коротким. И это несколько осложняло ситуацию.

— Лена, я не пойму, у него ключи есть? — спросил я. — Или ты его сама впустила?

— Алена, почему он разговаривает с тобой на «ты»? — взвизгнул Петрушка.

— Он сказал, что хочет поговорить, — виновато, будто она была ученицей, а я её учителем, ответила Альфа, не обращая внимания на реплики блогера.

— Ну зашибись. Мало ли кто с кем хочет поговорить? О чём с ним можно разговаривать?

— Я не знаю, Серёжа, но он просил. Говорил, что всё понял.

— Что всё понял, но ты сама виновата?

— И виновата! — воскликнул Петрушка. — В том, что слаба на передок, и таких мудаков, как ты, подпускает к себе.

— Ну посмотри, Лен, — кивнул я на Витю, — посмотри, какой он конченый урод. Я тебя вообще не понимаю.

Я развёл руками и покачал головой.

— Наверно, — ответил за неё Витя, — она не хочет впускать в свою жизнь такую уголовную мразь, как ты.

— Такие психопаты, как он, будут лезть на рожон, пока не расшибут лоб или пока не подомнут под себя того, кто проявит слабость. Вот ты проявила слабость, и он не успокоится, пока не сведёт тебя в могилу.

— Но я же ещё жива, — ответила она.

— Тьфу. А мне что, дожидаться, пока он тебя грохнет?

— Заткни пасть, поганец! — заорал Витя и бросился на меня с кулаками.

Я уклонился, с реакцией у меня всё было нормально, а он пролетел мимо, запнулся за мою ногу и с грохотом обрушился на пол.

— Соседи, — прошептала Альфа и закрыла рот рукой.

Он начал подниматься, но я поставил ногу ему на спину и прижал к полу.

— Так, Лен, давай нож.

— Что⁈ — с ужасом воскликнула она.

— А, нет, нож неудобно. Есть у тебя портновские ножницы?

— Нет… Маникюрные только…

— Маникюрные? — переспросил я и засмеялся. — Блин, ну давай маникюрные. В принципе возни больше, зато больнее будет.

— Что ты хочешь делать? — прошептала она.

Витя завозился, пытаясь освободиться, и я как следует поднажал, долбанув ему в позвоночник каблуком так, что он закряхтел.

— Что я хочу делать? — переспросил я. — Хочу кастрировать этого козла, и пусть живёт как знает. Давай, тащи скорее!

— Прекратить! — заорал он. — Прекратить немедленно! Он же глумится! Ты дура, не видишь, овца тупая, ты не видишь, что он глумится⁈ Я сейчас позвоню, я сейчас позвоню…

Он вызывал чувство гадливости.

— Заткнись, помолчи, Витя.

— Он сейчас меня будет убивать, — засипел Петрушка. — А ты, как тупица безвольная и бесхарактерная, будешь стоять и смотреть! Он один раз меня уже чуть не убил! И у него есть пистолет!

— Ага, — кивнул я. — И лопата. Чтобы разрубить тебя, как червя на несколько частей.

— Что тебе от нас надо⁈ Что ты лезешь к нам⁈ Мы сами разберёмся! Это моя женщина, а не твоя. Она будет делать, что скажу я, а не что скажешь ты.

— Хер с ними, с планами, — сказал я, покачав головой. — Время, конечно, потрачено на эту гадину. Ну ничего, найдём другого исполнителя. Этого надо гасить.

— О чём ты говоришь? — со страхом спросила Альфа.

— Лучше убей! Да-да, убей! Потому что даже, если ты меня искалечишь, она всё равно вернётся ко мне и всю оставшуюся жизнь будет вымаливать прощение за этот день и будет ухаживать за мной до самой моей смерти.

— Больной человек, — сказал я. — Просто больной.

Витя уселся на полу и достал телефон. Хрен с ним, пусть звонит. Если начнёт говорить обо мне, вобью мобилу ему в пасть.

— У меня такие связи, — кивнул Витя, размазывая по лицу юшку. — Его сейчас посадят, и больше мы никогда о нём ничего не услышим.

— Прекрати! Ты не посмеешь это сделать!

— Заткни пасть, сучка, — рыкнул он.

Я опустился на стул и внешне спокойно наблюдал за этой сценой. Витя потыкал в экран, выбрал нужный контакт и нажал. Раздались гудки. Он поставил телефон на громкую, чтобы все могли разделить с ним его триумф.

— Слушаю, — ответил через некоторое время сухой казённый голос.

На Никитоса он не походил. За тридцать лет, конечно, многое могло измениться. Но я его видел не так давно, когда он приехал за Катюхой в винотеку.

— Здравствуйте, Никита Антонович, — с трепетом произнёс Петрушка и глянул на меня, как победитель. — Это вас беспокоит блогер Виктор Петрушко́.

— Кто? — переспросил недовольный голос. — Какой, нахер, Петушко́?

— Э-э-э… — замялся Витя. — Вы сегодня мне звонили по поводу нашего… сотрудничества…

— Ты кто такой, сучёнок?

— Я… Блогер Виктор Петрушко́.

— Какая нахер Петрушка? Ты чё, сука! Где ты взял этот номер⁈

— Погодите… — совершенно обалдел Витя. — Никита Антонович… вы же сами мне его продиктовали.

— Ты, обдолбался там, нарколыга⁈ — зарычали на том конце. — Ты чё, стер-лядь, ухи поел? Короче, сиди, сука, на месте. Я высылаю наряд с ящиком шампанского. Будем праздновать, сска! Сейчас мы узнаем, что ты за блогер, твою мать!

Петрушка открыл рот и даже не заметил, как у него слюна потекла.

— Ты чё, язык проглотила, Мальвина? Буратино, в натуре! Петрушка! Короче, кабзда тебе, не вздумай уходить, сиди на месте, кинза драная, ты понял⁈ Не слышу! Ты понял меня⁈

На заднем плане раздалось бульканье жидкости, кто-то наливал в рюмочку водочки. Ну, собственно, я знал, кто. Кто этот замечательный пранкер, и даже удивился, что Витя не узнал голос своего преподавателя, впрочем, тот его умело искажал.

Разговор оборвался. Витя сник, сидел на полу с разбитой рожей и пялился в мобилу, наблюдая за розовыми каплями, растекающимися по экрану.

— Пошёл вон, тварь, — тихо сказал я. — Два предупреждения ты уже получил. Третий раз будет для тебя последним. Я говорю без понтов, без смехуёчков, без подколов. Витя, отвали от неё, или тебе конец. Подумай, готов ли ты заплатить огромную цену за удовольствие поиздеваться над девушкой.

Сука… Даже если он отвалит от Ленки, найдёт себе другую жертву и будет измываться над ней. Петрушка молча встал и, качаясь, направился к выходу.

— Я не знала, — с тихо сказала Альфа, когда за Петрушкой захлопнулась дверь. — Что ты можешь быть таким жестоким.

— Тьфу, — я не сдержался и выстрелил таким отборном залпом из всех орудий, что уши у неё по идее должны были свернуться в трубочку.

Но она выдержала, только глаза сделались огромными, как блюдца.

— Ты слышала? — взяв себя в руки, сказал я. — Я его предупредил. И это была не шутка. Это ведь и тебе предупреждение. Если я узнаю, что ты с ним хотя бы даже по телефону поговорила, хоть одно слово ему сказала, я его убью, Лен. Представляешь? Нет? А ты представь. Вот такая дыра в башке, и из неё хлещет кровища, вместе с мозгами. А вокруг мелкие осколочки черепной кости и серого, отвратительно выглядящего вещества. По всему коридору. Понимаешь, что из-за тебя может случиться? Если он снова появится и ты решишь его пожалеть, просто представь эту картинку.

— Не говори так, пожалуйста. Не надо…

— Твою мать, Лена! Вы походу не просто так нашли друг дружку!

— Серёжа, ну ладно, ну пожалуйста. Серёж… ну, не расстраивайся. Не волнуйся ты так.

— Ладно, Ален. Не буду, раз ты просишь, — улыбнулся я.

— Ну, Серёжа!

Сейчас она выглядела, как ребёнок. Да, по сути, она и была ребёнком, тыкающимся, как слепой щенок в жизненные испытания.

— Да, я была дура. Ты, наверное прав…

Наверное…

— Он вошёл вроде такой спокойный, с улыбочкой, потом начал…

— Да не надо мне рассказывать! Я отлично знаю, как это бывает. Ты лучше сама прокрути это ещё разок в голове и, может, поймёшь, прав я или нет. Всё, я пошёл, короче. Счастливо оставаться.

— Ну погоди, ну погоди немного. Мне очень сейчас тревожно на душе и беспокойно. Не оставляй меня одну.

— Лена, сиди и думай над моими словами. Роман женский прочитай про мудака-абьюзера, выскажи героине, что она идиотка. Проведи работу, короче, над ошибками, а я с тобой сидеть сегодня не хочу. Огорчаешь ты меня, Лена.

Я встал и вышел. Вышел из подъезда и зашагал домой. Машины этого урода видно не было. А на улице было полно народу. Сухой и относительно тёплый вечер выманил горожан из квартир. Они фланировали по бульвару, выгуливая собачек и радостно общаясь друг с другом. Знали, скоро это всё закончится, закрутят морозы, заметут метели и ждать тепла придётся долго.

Когда я был уже у дома, пришло сообщение. Я глянул в телефон. Прилетела аудиозапись, посланная Сергеем Сергеевичем. «Зацени», — написал он и поставил кучу смайликов. Вот ведь тоже дитя великовозрастное. Слушать я, разумеется, не стал. Слышали, спасибо. Да и весёлого было мало. Зря он эту хрень с телефоном придумал.

* * *

На следующее утро Глотова опять не появилась. Юношеский бунт продолжался. Звонить я ей не стал и, позавтракав, рванул в школу. Прилежно учился весь день, ни с кем не ругался, не ссорился, получил пятёрочку по физике, и сразу после последнего звонка ломанулся на крытый рынок. Купил свежую хурму, курагу, орехи и полетел в Областную.

Отдал все свои дары медсестре, попросил помыть, надел белый халат и, шелестя синими бахилами, вошёл в палату Розы.

— Роза Каримовна, — тихонько позвал я.

Она лежала с прикрытыми глазами. Рядом стояли приборы с лампочками, стойка с капельницей. Изголовье современной медицинской кровати было чуть приподнято. На тумбочке я увидел стакан с водой, из него торчала соломинка.

Надо сказать, что медицина в области за последние тридцать лет улетела далеко в сторону космоса. Всё было чистое, новое, оборудование современное, медсёстры вежливые и ласковые.

Роза приподняла веки и уставилась на меня мутным взглядом.

— Пришёл, — скорее утвердила, чем спросила она.

— Пришёл. Вот, сразу после школы. Вчера медсестра позвонила, сказала, что сегодня можно вас навестить.

— Присядь, — пошевелила она тонкой сухой рукой. Кожа на ней была морщинистая и жёлтая, будто иссохшую плоть обернули пергаментом.

Я опустился на стул рядом, так чтобы она меня видела.

— Я там гостинички принёс, — сказал я. — Медсестра помоет, принесёт. Хурма, курага мягкая, свеженькая, прямо отличная.

Она чуть усмехнулась и слегка кивнула.

— Какая хурма, мальчик. Вся хурма в моём садочке облетела до листочка.

— Ну это вы напрасно, Роза Каримовна. Вам ещё жить да жить. Вот сейчас подлечитесь, сил наберётесь, а потом потихонечку, шаг за шагом, дальше и дальше…

Она усмехнулась, прикрыла веки и лежала молча некоторое время, потом резко распахнула глаза и уставилась на меня.

— Ты нашёл? — спросила она.

— Ну вы же мне оставили подсказку. Фотографию на кровати. Да, нашёл.

— В часах? — проскрипела она.

— В часах.

— Молодец. Я верила, что ты не тупица.

Я засмеялся.

— Ну, спасибо.

— Не смейся. Эдик на это дело жизнь свою положил. Справедливости хотел.

— Знаю, — сказал я серьёзно. — Знаю. Я отношусь к этому не просто бережно и с уважением, но и с сознанием того, через что пришлось пройти Эдуарду Степановичу Калякину.

— Молодец, — прошептала она. — Хороший мальчик.

Она снова закрыла глаза. Я тоже молчал, не желая её беспокоить. Прошло минуты три или четыре. Пикали приборы, шелестело перо самописца, пахло спиртом и чем-то непонятным, больничным…

Вдруг открылась дверь палаты и вошла медсестра. Роза вздрогнула, открыла глаза и уставилась на меня, вроде как не понимая, кто я такой и где мы находимся. Потом взгляд её прояснился, и она чуть усмехнулась.

— Роза Каримовна, Сергей вам гостинцы принёс, — громко и чётко сказала медсестра. — Доктор разрешил. Я вам поставлю здесь на тумбочку, а чуть попозже приду, порежу хурму на кусочки, чтобы удобнее было кушать. Смотрите, какая она румяная, сочная и спелая.

— Язык вяжет? — спросила Роза.

— Не знаю, — улыбнулся я, — не пробовал. Но продавец сказал, что вкусная.

— Люблю, когда вяжет, — сказала Роза. — Раньше купишь, бросишь в морозилку, потом достаёшь и ешь зимой. А она такая… язык аж деревянный.

Роза снова закрыла глаза.

— Сергей, — тихонько сказала медсестра, — я думаю, вам уже пора. Розе Каримовне надо отдыхать, она ещё слабая.

— А завтра можно прийти? — спросил я.

— Можно. Лечащий врач не возражает. Приходите, если сможете, лучше пораньше.

— Я постараюсь, — ответил я и поднялся со стула. — Роза Каримовна, выздоравливайте. У нас с вами дел ещё знаете сколько? Ого-го, мы с вами ещё горы свернём.

— Свернём, свернём, — проскрипела она и снова приоткрыла глаза. — Но только ты уж, наверное, сам. Без меня. Соскучилась я по Эдику.

Она снова едва заметно усмехнулась, и глаза у неё снова закрылись. Я встал и пошёл тихонечко к выходу, но она вдруг меня окликнула.

— Серёжа, — тихо сказала она. — То, что в часах, не всё. Ещё внизу…

Глаза её снова закрылись.

— Всё, Сергей, завтра договорите, — сказала медсестра.

— Завтра… — сказала Роза. — Приходи…

Больше она ничего не сказала, будто отрубилась, резко погрузившись в сон. Грудь её медленно поднималась и опускалась. Я задержался на секунду, но медсестра буквально вытолкала меня за дверь.

* * *

— Ты где-то пропал? — спросила мама, когда я вошёл домой. — Школа вон когда закончилась.

— Мам, ну ты чего? Я ж не маленький мальчик, чтобы контролировать каждый шаг. Ты бы могла мне позвонить или написать, я бы тебе ответил, если волнуешься. Я ж не привязанный, чтобы сразу бежать. У меня могут быть кое-какие делишки, интересы и так далее.

— Что за делишки ещё? Твои делишки ограничиваются учебниками.

— Ну ладно, ладно.

— Вот тебе и ладно. Иди давай, обедай.

Я, помыл руки и сел за стол.

— Зазноба твоя приходила, — кивнула мама, ставя передо мной тарелку с рассольником.

— Серьёзно? — усмехнулся я. — И кто же это, если не секрет?

— Смотрите на него, плейбой, нашёлся. У тебя что, много девиц что ли?

— Да бегают там за мной, — подмигнул я. — Разные.

Мама рассмеялась.

— Ой, Серёжка ты, Серёжка. Хорошо мне с тобой. Вечно ты пошутишь. Даже если на душе плохо было, сразу отлегает.

— А почему это у тебя на душе плохо было?

— За тебя переживаю.

— Мам, не переживай, без аттестата не останусь. На школе этой свет клином не сошёлся.

— Это что за разговоры? — возмутилась мама.

— Ну это я так, для тебя рубикон обозначаю. А вообще-то я собираюсь экзамены сдать, и сдать успешно.

— Ну вот, другой коленкор.

— Так кто приходил-то?

— Да Настя. Настя приходила. Спрашивала, когда будешь. А что я скажу? Я и сама не знаю, когда ты будешь.

— Ну да, ну да.

После обеда я подошёл к двери.

— Ты куда опять? Ещё и раздетый.

— Да пойду, к Насте загляну, — ответил я.

— Ну давай, давай. Недолго только смотри, чтобы не во вред учёбе.

— Ага. На пользу.

Я поднялся на два этаж выше. Настя жила напротив Соломки. Позвонил в дверь. Сначала было тихо. Потом раздались шаги, кто-то подошёл к двери.

— Кто, — услышал я немного встревоженный голос Насти.

— Горгаз, открывайте.

Повисла пауза.

— А у нас плита электрическая, — ответила она.

— Полиция нравов. Открывайте!

Она затаилась на пару секунд, а потом раздался звук открывающегося замка. Настя открыла дверь. Глянула удивлённо, растерянно и так, будто провинилась. На ней была старая растянутая футболка, трикотажные шорты и розовые мягкие тапочки с мордами собак.

— Ну здравствуйте, барышня, — кивнул я.

— Ты ко мне?

— Нет, к дяде Лёне, просто дверью ошибся, — сказал я и переступил через порог. — Чё как, Анастасия? Решил вот комнату твою посмотреть. Ты одна что ли дома?

— Да… Проходи… Хочешь чаю? У меня конфеты есть. А, может, мороженое?

— Сладкое делает мужчину подобным женщине, — ответил я и подмигнул.

Квартира была большой, но давно не знала ремонта. Ремонт когда-то сделали серьёзный и средств вложили много, но и лет с той поры тоже прошло немало, так что интерьер выглядел уставшим, давно не обновлялся.

Настина комната была выкрашена в розовый цвет. Пони, радуг и единорогов здесь не было видно, но несколько мягких игрушек на кровати намекали на то, что взросление, хоть и произошло стремительно и быстро, но детство ещё в полной мере присутствовало и в её жизни, и в её голове.

— Мама сказала, что ты заходила, — сказал я и без приглашения уселся на стул у рабочего стола. На нём валялись модные журналы, книги, пуговицы и краски. А напротив стола, прямо к стене, были прилеплены несколько листов с акварелями. Пейзаж, натюрморт, Сергей Краснов, автопортрет, натюрморт, Сергей Краснов. И ещё раз Сергей Краснов.

— Вот этот, — показал я пальцем на самый удачный. — Этот мне нравится.

Я обернулся к ней. Она стояла красная как рак.

— Чего? Чего ты засмущалась? Ты сама нарисовала? Молодец. Хочу тебе сказать, что у тебя, похоже, талант.

— Ага, какой там талант, — махнула она рукой. — Ничего не получается…

— Получится, Настя, получится. Уже получается, а получится ещё лучше. Главное стараться, потому что, может быть, тебе родители и говорили, но от этого истина не перестаёт быть истиной. Ведь для успеха нужно только тридцать процентов таланта, а остальное — это упорство и кровавые мозоли.

Она поджала губы, посмотрела на свои тапочки, а потом подняла голову.

— Серёжа, слушай, я знаю ты…

Она помотала копной своих зелёных русалочьих волос и замолчала. Стало тихо, и я услышал, как на кухне из крана капала вода. Кап-кап-кап…

— Да говори, говори, чего? Чего ты меня-то стесняешься? Я ж не Карабас-Барабас.

— Ну, в общем, — выдохнула она. — Ты меня прости, пожалуйста, я чё-то как дурочка повела себя. Выпила лишнего…

— Ты какой раз имеешь в виду? За какой извиняешься? За какой из тех раз, когда ты повела себя как дурочка?

Щёки её снова вспыхнули. На этот раз не от смущения, а от негодования.

— Настя, — сказал я, — ты классная, красивая, умная, интересная. И, несмотря на свой возраст, сексуальная.

— Что?

Она быстро захлопала глазами.

— Но ты же ещё ребёнок. Тебе ещё знаешь сколько взрослеть?

— Что⁈ — возмущённо воскликнула она.

— И технику надо нарабатывать художественную, экзамены сдавать, школу заканчивать, в конце концов. Поступать куда-то..

— Я стараюсь, — сердито ответила она.

— По-моему, ты стараешься поскорее залететь, и не важно от кого.

— Что?!!! — в третий раз воскликнула она и снова зарделась.

— А то! — чуть надавил я. — Рожков парень, в принципе, хороший, но он подросток, и у него бушуют гормоны, как и у тебя. Ему практически безразлично кому, но отчаянно нужно присунуть. А если попадётся хорошенькая, молоденькая, да ещё и красивая девочка, значит выпадет козырный туз. Ему надо почувствовать себя взрослым и кайфануть. Кончить. А тебе тоже надо, чтобы хоть кто, хоть конь в пальто тебе присунул?

Она молча мотнула головой.

— Не торопись с этим делом. Ты такая красотка, что у тебя от кавалеров отбоя не будет. Через пару лет не то что я или Рожков, Ален Делон будет твой взгляд ловить.

— Так он же умер… — тихонько сказала Настя.

— Кто? — не понял я.

— Ален Делон…

— Серьёзно?

— Ну, да…

— Пипец…

— Ты чего? Ты не знал?

Она вдруг засмеялась. Сначала тихо, а потом стала смеяться всё громче и громче.

— Ты расстроился? — наконец, смогла проговорить она. — Из-за Алена Делона?

— Балда ты, Настя!

— Ну… да… — мотнула она головой. — А ты правду сказал?

— Про что? — нахмурился я.

— Ну… про меня. Что я… как там… классная, красивая, умная, интересная и сексуальная. И ты прям что… хочешь меня?

Как об стенку горох! Честное слово! С этими девками никаких нервов не хватит…

— Ну ладно-ладно, не зеленей, я пошутила. Красивый, ты, как скуф древний. Но ничего, видишь, я же терплю твои несправедливые нападки.

— Настя. Ты хоть слово поняла из того, что я сказал? Ты поняла, что ученье — свет и что надо делом заниматься, а остальное приложится?

— Да знаю я. Я занимаюсь. Вот слушай. Только один человек из тысячи людей, сказал Соломон, станет тебе ближе брата и дома, стоит искать его до скончания времён, чтобы он не достался другому. Девятьсот девяносто девять других, увидят в тебе то, что видит весь свет, а тысячный не откажет в объятиях своих, даже когда целый мир говорит тебе «нет». Вот я и ищу.

— Ладно, — вздохнул я. — Я пошёл. Мне уроки надо делать.

— Не будь занудой, Красивый. Ведь ты и есть этот тысячный, правда? Ну скажи, что да! И тогда я не буду искать коня в пальто, а буду ждать тебя. Когда ты повзрослеешь. Ну, раз тебе надо взрослеть… Мальчики взрослеют позже, чем девочки…

Спускаясь по лестнице, я слышал, что кто-то поднимается снизу. Шаги были размеренными, спокойными, уверенными и казались неопасными. Я подошёл к двери, и она открылась, как по волшебству. Выглянула мама.

— Ты ждёшь кого-то? — насторожился я.

— Да-да, — послышалось снизу. — Меня. Это я звонил.

К нам подходил солидный, дорого и элегантно одетый джентльмен с сединой в волосах и толстой роговой оправой на носу, явно очень дорогой.

— А ты, значит, и есть Сергей? — кивнул он.

Я не ответил.

— У меня к вам поручение от Розы Каримовны Гафаровой…

— А вы кто?

Внизу загудел домофон, дверь открылась и хлопнула. Кто-то затопал по лестнице.

— И не очень хорошие новости… — сказал солидный джентльмен и внимательно посмотрел сначала на маму, а потом на меня.