Глава 45. Алиса

Я сидела между двух мужчин — с одной стороны отец, с другой Захар — и думала.

Жизненный путь человека абсолютно понятен: детский сад, школа, вуз, работа, семья. Что тут непонятного?!

Но вот у меня всё как-то сразу пошло неправильно.

Сначала в мою жизнь вмешались танцы. Я влюбилась в них. Потонула в них. Я их обожала. Сейчас я стараюсь не вспоминать, чтобы не травить себе душу, но я жила паркетом, соревнованиями, мастер классами. Собственно, поэтому я и работаю учителем танцев, а не продавцом в магазине. И эти мои танцы в классический жизненный сценарий ну никак не вписывались. Это же и не работа, как таковая, и не обучение. Это… призвание.

Потом в мою жизнь вмешался отец. Он решил выдать меня замуж за Архонтова. Не надо и вспоминать, что я не покорилась.

Потом случилась любовь. С Захаром она тоже случилась. Мы этого не планировали, не ждали, не хотели. Но любви не покориться нельзя.

А потом случилась жизнь.

Жестокая, без репетиций и вторых попыток.

Жизнь, где нужно было принимать решения и нести за них ответственность. И за Даню нести ответственность.

Вот тут-то я резко и повзрослела.

За следующие восемь лет я твёрдо усвоила одно: рассчитывать можно только на себя. Я сама. Всегда сама.

И оказалось, в этом тоже мало хорошего.

Отец сидел по одну руку от меня, Захар — по другую. И разница между ними вдруг проступила так ясно, что стало больно.

Отец снова отобрал у меня право что-либо решать. Он сделал всё сам — фундамент залил, школу подобрал, собаку запланировал. Как всегда решал за меня. Как решал, за кого мне выходить замуж. Как решил, не поддерживать меня в трудную минуту.

А Захар — впервые за всю мою жизнь — предложил эту ответственность разделить. Не отобрать. Не взвалить обратно на меня одну. Разделить. Пополам.

И, кажется, именно в эту секунду я поняла, чего хочу.

Я медленно повернулась к отцу.

— Пап. Когда ты залил этот фундамент?

Отец чуть растерялся. Он должно быть готовился к слезам благодарности или просто к дочкиному “ой, папочка, спасибо” — да в сущности к чему угодно, только не к моему абсолютно безэмоциональному вопросу.

— Алисонька, мы же с матерью для вас стараемся…

— Когда, пап?

— На прошлой неделе. — Он расправил плечи. — А чего тянуть? Хорошее дело быстро делается.

— На прошлой неделе, — повторила я. — А когда ты собирался спросить, хочу ли я этого?

— А чего тут спрашивать? — Он развёл руками с таким искренним, добродушным недоумением. — Ты моя дочь. Данька — мой внук. Где вам ещё быть, как не рядом с семьёй?

— Рядом с семьёй, — тихо сказала я.

Мама замерла. Даня притих, переводя взгляд с меня на деда.

— Пап. — Я аккуратно положила вилку рядом с тарелкой. — Восемь лет назад я стояла на пороге твоего дома. Беременная. С одной сумкой. И я позвонила тебе. Помнишь, что ты мне ответил?

— Алиса. — Отец потемнел. — Не сейчас.

— Ты сказал, что я опозорила семью. Что мне лучше не возвращаться. — Голос у меня был ровный, и это пугало даже меня. — Я работала на трёх-четырёх работах, чтобы Даня ел нормально, а не жил на макаронах. А ты за всё это время ни разу не позвонил узнать, живы ли мы.

У мамы задрожали губы.

— Я знал, что вы живы, — грубо отрезал папа.

— А теперь, — я не давала себе остановиться, — когда я сама встала на ноги, когда сама всё вытащила на своём горбу, когда рядом появился человек, который меня не бросит, вот теперь ты не спрашивая строишь дом. Теперь я тебе вдруг нужна. Теперь — семья.

— Алиса! — Отец хлопнул ладонью по столу.

— В руках себя держите, — резко напомнил о себе Захар, поймав на себе гневный взгляд моего отца.

— Вот что я думаю, пап, — сказала я. — Тебе наследник нужен. Чтобы было кому оставить твои заводы. Я-то бракованная получилась — сбежала, родила без мужа, опозорила фамилию. А Даня маленький ещё. Чистый. Из него по твоему мнению ещё можно вылепить настоящего Корсакова. Правильно я говорю?

Отец молчал.

И в этом молчании был весь ответ.

— Серёжа, ну скажи что-нибудь, — прошептала мама.

Он не сказал. Смотрел на меня тяжело, набычившись, — и в глазах у него было не раскаяние. Досада. Досада, что план дал сбой. Что дочь оказалась не такой послушной, как он рассчитывал.

Вот тогда я и поняла окончательно.

Мой отец не изменился. Он всё тот же человек, который восемь лет назад решил, что репутация дороже беременной дочери. Просто теперь ставки другие. Теперь ему нужен внук.

А я ещё генерала Корсакова боялась! Вот кого действительно надо было опасаться.

— Мам. — Я повернулась к ней, и голос смягчился сам собой, потому что на маму злиться я так и не научилась. — Спасибо за стол. Всё было очень вкусно, но мы пойдём.

— Алисонька, куда же ты… — По маминым щекам покатились слёзы.

— Даня. — Я встала. — Одевайся, зайка. Мы едем домой.

Даня посмотрел на меня. Потом на деда. Потом на Захара. Что-то там для себя решил, молча слез со стула и пошёл в прихожую.

Захар поднялся следом. Медленно.

Посмотрел на отца сверху вниз — долгим, ровным взглядом, без злости, без торжества. Но что-то в этом взгляде было… окончательное. А папа… не понравилось мне, как он смотрел в ответ.

— Спасибо за обед, — сказал Захар и пошёл к Дане.

Я посмотрела на отца.

Он не встал — остался сидеть во главе стола, со своей дорогой бутылкой без этикетки, над остывающим пиром, который никто так и не съел.

Так и запомню его — сидящим одного за огромным накрытым столом.

— Пока, пап, — сказала я.

Мама выскочила за нами в прихожую, всплёскивая руками, роняя слёзы, суя Дане в карманы какие-то конфеты, которые он безропотно принимал — жалел бабушку, я видела.

В машине было тихо.

Даня сидел сзади, прижимая к себе космический корабль — он теперь возил его везде, как оберег. Смотрел в окно на пролетающие заснеженные сосны и молчал.

Меня потряхивало — запоздало, как всегда, когда всё уже сказано и обратно не заберёшь. Я столько лет мечтала о большой семье для сына. И вот только что своими руками разнесла эту мечту вдребезги.

Вроде правильно сделала, папа же мог что-то сказать в ответ. Мы же могли всё обсудить. Участок в конце концов и продать можно.

Я не виновата в том, что ему надо либо так, как он задумал, либо никак.

Но всё равно внутри было пусто и гулко.

Захар вёл молча. Один раз, на светофоре, его рука нашла мою — сжатую в кулак на колене. Он не сказал ничего. Просто накрыл её своей, тёплой и тяжёлой, и держал, пока не загорелся зелёный. И этого хватило, чтобы пустота внутри немного отступила.

— Мам, — раздалось сзади тихо.

— Что, зайка?

Даня помолчал.

— А деда правда тебя выгнал? Тогда. Беременную.

Я закрыла глаза.

Ох не надо было при нём говорить.

— Правда, Дань, — тихо сказала я.

Долгая пауза. Я слышала, как он там, сзади, что-то обдумывает — серьёзно, по-своему, по-взрослому.

— Тогда я к нему не хочу, — сказал наконец Даня. — И собаку у него не хочу.

— Дань, он твой дедушка. Он по-своему тебя любит…

— Не хочу, — упрямо повторил сын. И добавил тише, но твёрдо: — Лучше мы свою заведём. Нашу. Не дедину.

Я обернулась.

Даня смотрел на Захара в зеркало заднего вида.

И Захар — не отрывая глаз от дороги — чуть заметно кивнул ему.

— Если мама разрешит, то заведём.

— Большую? — допытывался Данька.

Захар посмотрел на меня, я не сдержала улыбки, а потом и смеха.

— Овчарку, мам! Огромную пушистую овчарку!

— Ну папа, удружил, — покачала я головой. — Жили же нормально, а теперь — собака…

— У меня кинологи есть знакомые, — улыбнулся Захар. — Походим на занятия, дрессированный будет.

— Она! — вмешалась я. — Я согласна только на девочку.

— Мама согласна! — торжествующе объявил Даня на весь салон.

Подловил меня, хитрец.

— И как назовём? — Захар глянул в зеркало на Даню.

Вот тут началось.

— Рекс! — тут же выпалил Даня.

— Банально, — фыркнула я.

— Тогда… Гром!

— Хватит с меня Громов, — засмеялся Захар.

— Тогда Танк! — не сдавался сын.

— Танк — это мальчик, — резонно заметил Захар. — А у нас девочка. И потом, “Танк” это мой позывной.

Я резко повернулась к нему.

— Танк?

— Ага.

Даня насупился, обдумывая. Я прямо видела, как в его голове крутятся шестерёнки.

— А как называют девочек-собак? — деловито спросил он.

— Су…

— По-разному, — я перебила Захара.

И тут зазвонил его телефон.

Он глянул на экран, и я увидела, как за одну секунду с его лица уходит всё. Смех, тепло, радость.

— Корсаков, — коротко бросил он в трубку.

Пауза. На том конце — сжатый, отрывистый мужской голос. Слов не разобрать.

— Понял. — Захар смотрел прямо перед собой, на дорогу. — Когда?

Ещё пауза.

Руль скрипнул под пальцами Захара.

— Есть.

Он положил телефон на панель между нами. Помолчал секунду. И я поняла — раньше, чем он открыл рот. Всем нутром поняла, тем самым, что восемь лет чуяло беду за версту.

— Мне надо уехать, Лиса, — сказал наконец. Голос ровный, глухой. — Сегодня. Сейчас.

Внутри всё оборвалось и полетело куда-то вниз, в холод.

А в голове слова его отца:

“Сложный у тебя характер. Стальной. Не генеральская ты жена, девочка…”

— Куда? — спросила я, хотя знала, что не ответит.

— Не могу сказать.

— Надолго?

Он повернул голову. Посмотрел на меня.

— Думаю, что это ненадолго, но бывает всякое.

Я замолчала.

Хорошо, я же сама его выбрала. С его службой вместе. Я должна быть источником его покоя, а не нервов.

— Хорошо, мы…

— Захар, а ты вернёшься? — испуганно спросил Даня сзади.