Глава 8

Глава 8

После больницы мы не поехали сразу говорить. Конечно, нет. Потому что судьба, видимо, решила: раз уж вы двое и так на грани нервного срыва, давайте еще добавим немного бытового абсурда. Андрей отвез маму домой, забрал по дороге что-то из аптеки, я параллельно звонила Алисе, поставщикам, одному растерянному курьеру, который перепутал мой книжный с магазином ортопедических матрасов, и к тому моменту, когда мы снова оказались вдвоем в машине, день уже напоминал комок жвачки, в который намертво въелись волосы, пыль и остатки достоинства.

— Куда? — спросил Андрей, когда мы выехали с маминого двора.

Я смотрела в окно.

Снег все шел, но уже устал — не бил в лицо, не кружился в истерике, а ложился медленно, плотно, будто накрывал город белым одеялом, в надежде, что под ним тот хоть на пару часов заткнется.

— Домой, — сказала я.

— К тебе?

— Нет, к папе на дачу в июле. Конечно, ко мне.

Он кивнул.

Я ждала, что он что-то скажет. Что начнет подводить к разговору. Подбирать формулировки. Делать этот свой пугающе собранный заход на территорию сложного. Но он молчал.

И это молчание подтачивало меня куда сильнее, чем если бы он начал говорить сразу.

Потому что в тишине мое воображение разгуливалось вовсю.

Болезнь? Шантаж? Долги? Уголовная история? Чужой ребенок? Да что вообще должно было случиться, чтобы человек, которого я знала как воплощение контроля, решил исчезнуть из брака, ничего не объяснив, и при этом еще был уверен, что так защищает меня?

Когда мы вошли в мою квартиру, первое, что я сделала — сняла сапоги с такой силой, будто это они были виноваты в мужчинах.

Андрей поставил ключи на тумбочку.

Я повернулась к нему.

— Ну?

— Ты даже пальто не сняла.

— Боюсь, если сниму пальто, атмосфера станет слишком домашней, а я к этому морально не готова.

— Ника.

— Что? Ты хотел честно? Давай честно. Мне страшно. И я злюсь. И если ты сейчас опять начнешь говорить намеками, я клянусь, найду в этой квартире что-нибудь тяжелое и прекрасное.

Он медленно снял пальто, повесил на спинку стула. Потом стянул перчатки, положил их рядом. Спокойно. Методично. Так, будто готовился к операции. Удивительно, как некоторые люди даже собственную эмоциональную катастрофу умеют оформлять в деловом стиле.

— Я не ушел из-за другой женщины, — сказал он.

Вот так сразу.

Без разгона.

Без музыки.

Без театральной подготовки.

Я моргнула.

Один раз. Второй.

И только потом поняла, что все это время именно эта версия, как гвоздь, торчала у меня в голове. Не единственная, да. Но самая жгучая. Самая унизительная. Самая банальная и оттого особенно оскорбительная. Потому что от такой причины хотя бы можно было оттолкнуться, ее можно ненавидеть по всем правилам жанра.

— С ума сойти, — сказала я. — А я уже заказала футболку с надписью «брошена ради блондинки». Что теперь с ней делать?

Он не улыбнулся.

— Это не шутка.

— Очень жаль. Мне бы сейчас немного помогло.

Я сняла пальто и бросила его на стул.

— Тогда из-за чего?

Он молчал секунды две.

Максимум три.

Но за эти секунды я успела продумать несколько вариантов, ни один из которых не готовил меня к тому, что он сказал дальше.

— У меня был диагноз.

Я замерла.

Даже воздух будто остановился на полпути.

— Какой диагноз?

— Опухоль.

У меня внутри что-то обрушилось.

Не красиво. Не с музыкой. Просто рухнуло к чертовой матери, как полка, которую долго держал один неверно вкрученный шуруп.

— Что?.. — выдохнула я.

— Нашли случайно. Во время обследования. Требовалась срочная операция. Потом еще одна. Был риск…

Он оборвал фразу и отвел взгляд.

Вот и все. Этого движения хватило. Потому что Андрей никогда не отводил взгляд, если не было по-настоящему плохо.

Я села. Просто потому, что ноги вдруг решили перестать сотрудничать с драматургией. Кухонный стул скрипнул подо мной возмущенно, но выдержал. Хороший стул. Надежнее моей эмоциональной конструкции.

— Ты… — голос не слушался. — Ты сейчас серьезно?

— Да.

— И ты… молчал?

— Да.

— И решил, что лучший выход — развестись со мной?

— Да.

— Господи, — выдохнула я и прикрыла лицо ладонью. — Ты либо самый несчастный человек на свете, либо самый безумный.

— Возможно, и то и другое.

Я уронила руки на колени и посмотрела на него.

Он стоял напротив, высокий, спокойный снаружи и, как я теперь видела, страшно усталый внутри. Не нынешней усталостью. Старой. Хронической. Той, что оседает не под глазами, а где-то глубже, в осанке, в паузах между словами, в том, как человек держит плечи.

— Когда? — спросила я.

— За две недели до развода.

Меня будто ударили.

— За две недели…

Господи.

За эти две недели я помнила все. Абсолютно всё. Как он стал резче. Тише. Как поздно возвращался. Как пропадал на звонках. Как не смотрел мне в глаза подолгу. Я тогда думала… нет, я не думала — я чувствовала, что что-то не так. Но вообразила самое простое, самое женски-унизительное, самое очевидное: другая женщина, усталость, конец любви, я стала неудобной, он остыл.

А он, оказывается, в это время решал, как красиво удалить меня из собственной катастрофы.

Меня затрясло.

Сначала внутри.

Потом снаружи.

— Ты идиот, — сказала я почти шепотом.

— Знаю.

— Нет, ты не знаешь! — Я вскинулась так резко, что стул чуть не поехал назад. — Ты ничего не знаешь! Потому что если бы знал хоть немного, то понимал бы, что нельзя… нельзя вот так решать за другого человека! Нельзя! Ты слышишь меня?!

Голос сорвался.

Вверх.

До дрожи.

До самого потолка.

Он стоял молча.

И это почему-то бесило еще сильнее.

— Опухоль, — повторила я. — Господи. У тебя нашли опухоль, а ты решил, что правильнее не сказать жене, а развестись с ней? Кто вообще так делает? Ты что, герой плохого романа? Тебе аплодисменты были нужны? Или ты правда считал, что я бы надела плащ и сбежала от первого диагноза?!

— Нет.

— Тогда что?!

Он медленно выдохнул.

— Шансы были плохие.

— И?

— И я не хотел, чтобы ты проходила через это.

— А через что я проходила вместо этого, тебя устроило?!

Тишина.

Ужасная.

Звенящая.

Потому что это был точный вопрос. Тот самый, от которого не уклониться ни молчанием, ни логикой.

— Нет, — тихо сказал он.

И вот тут я вдруг поняла, что плачу.

Без предупреждения.

Без красивой подготовки.

Просто слезы пошли сами, горячие, злые, унизительные. Я сердито стерла их ладонью.

— Ненавижу тебя, — сказала я.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь. Это не такая ненависть, от которой хочется, чтобы человек исчез. Это хуже. Это когда хочется вернуть время и одновременно прибить его этим временем по голове.

Его лицо на секунду исказилось.

Очень коротко.

Но я увидела.

— Я не мог просить тебя быть рядом, если…

— Если ты можешь умереть? — перебила я. — Так, по-твоему, выглядит любовь? «Дорогая, возможно, впереди операция и шанс, что все будет плохо, поэтому я лучше сам тебе заранее разобью сердце, чтобы тебе не пришлось страдать потом»? Это не любовь, Андрей. Это контроль, доведенный до психоза!

— Возможно.

— Опять! Опять это слово! Ты им как подушкой прикрываешься, когда правда становится слишком острой!

Он вдруг шагнул ко мне.

Близко.

Слишком близко.

Я поднялась навстречу автоматически, как будто внутри до сих пор жила старая настройка: если он приближается — нельзя показывать слабость.

— Хорошо, — сказал он, и голос его впервые за все это время сорвался. — Хорошо. Без «возможно». Да. Это был контроль. Да. Я решил за тебя. Да. Я был в ужасе и не хотел смотреть, как ты проходишь через ожидание операции, через химию, через вероятность того, что…

Он осекся.

Сжал челюсть.

Провел ладонью по лицу.

И я вдруг увидела не Андрея — железного, точного, всегда выдержанного. А мужчину, который однажды смертельно испугался и выбрал самый чудовищный из всех возможных способов спасти любимую женщину от собственного страха.

И это было так… так по-человечески неправильно, что у меня заболело сердце.

— Ты должен был сказать мне, — прошептала я.

Он посмотрел прямо в меня.

— Должен.

— Должен был дать мне право остаться. Или уйти. Или испугаться. Или… все это пережить вместе с тобой. А не вычеркивать меня просто потому, что тебе было страшно!

— Я знаю.

— Нет, ты только сейчас начинаешь это понимать!

И тут он сказал то, от чего у меня буквально подкосились колени:

— Я понимал это каждый день.