Глава 4

Глава 4

На улице было так холодно, что воздух казался стеклянным — еще шаг, и треснет. Снег валил густо, не романтично, не киношно, а по-хозяйски, с выражением лица коммунальной катастрофы. Под фонарями метель крутилась белыми столбами, словно кто-то там, наверху, яростно взбивал небо в старом миксере.

Я шла быстро, почти зло, сунув руки в карманы пальто. Андрей держался рядом, не навязываясь, но и не отставая. Его присутствие ощущалось почти физически — как тепло батареи в холодной комнате: вроде не смотришь на нее, но каждой клеткой знаешь, где она.

Ненавижу это.

Ненавижу, когда человек по-прежнему существует для твоего тела как нечто узнаваемое, даже если головой ты давно выдала ему пожизненный запрет на доступ.

— Ты можешь не молчать так выразительно? — спросила я, когда мы дошли до парковки.

— А как именно я молчу?

— Как будто в твоей голове происходит что-то серьезное и взрослое, а я снова это чувствую.

Он открыл машину, подождал, пока я сяду, обошел капот и сел за руль.

— У тебя богатая фантазия, — сказал он, заводя двигатель.

— Это я книжный держу. У меня профессия такая — все драматизировать.

— Ты раньше драматизировала красивее.

— А ты раньше лучше врал.

Вот так. Без разгона. Прямо в лоб.

Иногда я сама себе напоминала человека, который приходит на светский прием и вместо визитки раздает окружающим осколки стекла. Не потому что злая. Потому что нервная система давно выбрала тактику «бей первой, пока не стало больнее».

Андрей выехал со стоянки.

— Я тебе не врал, — сказал он.

Я повернулась к окну.

— Не сейчас. Я уже не готова к вечерней порции ретроактивной честности.

— Это не ретроактивная честность. Это…

— Это что? — Я резко посмотрела на него. — Позднее просветление? Запоздалое благородство? Сезон открытых признаний от мужчины, который три года назад с легкостью уровня офисного менеджера сообщил мне, что наш брак закончился?

Он сжал руль чуть сильнее.

— Не с легкостью.

— Да? А выглядело именно так. И знаешь, Андрей, проблема даже не в том, что ты ушел. Люди вообще имеют мерзкую привычку уходить. Проблема в том, как ты это сделал. С такой холодной вежливостью, что мне потом полгода хотелось поджигать все, что пахнет дорогим парфюмом и юридической грамотностью.

— Я не хотел делать тебе больнее.

Я засмеялась. Искренне. Даже с интересом.

— Вот это заявление. То есть ты, получается, решил, что лучшее обезболивающее для женщины — полное отсутствие объяснений?

— Я решил…

— Нет. Погоди. Дай угадаю. Ты снова «не мог». У тебя удивительно много решений, которые почему-то всегда сводятся к тому, что мне остается собирать себя по частям.

Машина остановилась на светофоре.

Красный свет лег ему на лицо — жесткий, тревожный, почти театральный. Под ним Андрей выглядел так, будто был не человеком, а своей собственной неудачной версией. Собранный, красивый и уставший до костей.

— Я не собираюсь оправдываться, — сказал он.

— Конечно. Упаси господи. Это же испортит образ.

— Ника.

— Что?

— Ты можешь хотя бы один вечер не воевать со мной?

— Могу. Но это был бы очень скучный вечер.

Он посмотрел на меня.

Я — на него.

И в эту секунду между нами проскочило что-то старое, знакомое, почти интимное: раздражение, перемешанное с искрой. Когда-то на таком топливе держалась половина нашего брака. Мы могли спорить о чем угодно — о мебели, отпуске, политике, книгах, температуре кофе — и все равно каким-то образом заканчивали это в одной постели, смеясь и ненавидя друг друга ровно настолько, чтобы было жарко.

Непростительная химия.

Даже спустя годы.

Я отвернулась первой.

— Прекрасно, — сказала я. — Молчим. Но только не включай джаз. Он меня сейчас раздражает своей моральной устойчивостью.

Андрей без слов ткнул кнопку, и в салоне окончательно воцарилась тишина.

Мы ехали через заснеженный город, а он выглядел так, будто кто-то взял привычную ноябрьскую хандру, встряхнул ее с мандаринами, гирляндами и добавил щедрую щепотку коммунального ужаса. Витрины старались быть праздничными, люди — не поскользнуться, машины — не въехать друг в друга. Уличная жизнь продолжалась с тем равнодушием, которое всегда особенно обидно, когда твой внутренний мир горит, тонет и одновременно проходит переаттестацию на выживание.

Я первой нарушила молчание.

— Мама давно тебе звонила?

— Вчера ночью.

— И ты был в городе?

— Да.

— По работе?

— Да.

— Конечно. — Я кивнула, как будто это что-то объясняло. — Ты ведь всегда вовремя там, где нужно. Кроме тех случаев, когда нужен был мне.

Он не ответил.

А я тут же мысленно врезала себе по затылку.

Низко, Ника.

Хотя и правда.

Хотя и заслужил.

Хотя…

Черт. Как же утомительно быть человеком с нюансами. Намного проще было бы делить мир на однозначных злодеев и невинных пострадавших. Но Андрей никогда не помещался в простые категории. В этом и была часть моей старой беды. Он не был чудовищем. Он был человеком, которого я любила, и который однажды сделал что-то настолько непоправимое, что вся прежняя сложность рухнула в одну точку боли.

— Почему ты не сказал маме, что не обязан? — спросила я уже спокойнее.

— Потому что обязан.

Я резко повернулась к нему.

— Нет, не обязан.

— Для тебя — нет. Для себя — да.

Ну все.

Слова сегодня явно решили добивать меня точечно, профессионально и с любовью к деталям.

— Не говори так, — сказала я.

— Почему?

— Потому что я не знаю, что с этим делать.

Он на секунду оторвал взгляд от дороги и посмотрел на меня так, что мне захотелось немедленно выйти в сугроб и там полежать, пока чувства не отморозятся естественным путем.

— А я знаю? — тихо спросил он.

И вот тут я замолчала.

Потому что… ну а что тут скажешь?

Что я ждала от него чего угодно, только не этой растерянной честности? Что все мои внутренние сценарии были рассчитаны либо на холодную отстраненность, либо на уверенную, удобную ложь, либо на красивое мужское раскаяние в упаковке из контроля? Но никак не на это — не на человека, который сам не знает, куда девать правду, если ее слишком долго прятали.

Мы подъехали к моему дому.

Старый кирпичный дом в тихом переулке стоял под снегом, как усталая, но гордая пожилая актриса: с облупленной лепниной, тяжелой дверью, скрипучим подъездом и претензией на характер. Я любила его за это. За отсутствие лоска, за узкие лестницы, за окна во двор и ощущение, что здесь можно быть несовершенной и никому от этого не станет неуютно.

Андрей припарковался.

Я потянулась к ручке двери.

— Ника.

Конечно.

Ну конечно.

Куда же без этого.

Я замерла, но не обернулась.

— Что?

— Завтра я заеду за тобой в девять. И отвезу в больницу.

Я медленно повернула голову.

— Нет.

— Это не просьба.

— Тем более нет.

— Ты не выспалась, на нервах и…

— И потому, по-твоему, я должна радостно впустить тебя в расписание своей жизни?

— На один день.

— На один день обычно заходят простуды и финансовые проблемы. У тебя масштаб всегда был опаснее.

Он чуть наклонился ко мне.

— Это не про нас.

Я нервно усмехнулась.

— Всё, что происходит между нами, к сожалению, всегда про нас.

Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах — всего на секунду, не больше. Но этого хватило, чтобы у меня внутри что-то вспыхнуло так быстро и ярко, что я тут же обозлилась окончательно.

Нет.

Нет.

Нет.

Только не это.

Не сейчас.

Не после всего.

Нельзя, чтобы тело вспоминало быстрее, чем гордость успевает сопротивляться.

Я открыла дверь.

— Спокойной ночи, Андрей.

— Ника.

Я выдохнула.

— Что еще?

— Закрой дверь магазина завтра. Хотя бы на день.

— Ты теперь еще и моим бизнесом управляешь?

— Нет. Просто не хочу, чтобы ты развалилась где-нибудь между детективами и подарочными изданиями.

— Удивительная забота. Почти хочется сохранить ее в рамочку.

— Я серьезно.

— А я устала.

И на этот раз в моем голосе не было ни капли остроты. Только правда. Устала. До костей. До странной пустоты за ребрами, где обычно жила злость.

Он это услышал. Конечно, услышал.

— Иди домой, — сказал он уже совсем тихо.

Как будто имел право.

Как будто когда-то уже говорил это мне в другие вечера, другие годы, когда я засыпала у него на плече, а он осторожно будил меня после долгой дороги.

Я выбралась из машины, захлопнула дверь и почти бегом дошла до подъезда. Код набрала с третьего раза — пальцы не слушались. То ли от холода, то ли от нервов, то ли от всего сразу.

Перед тем как дверь закрылась за мной, я все-таки обернулась.

Машина стояла на месте.

Он не уехал.

Ждал, пока я войду.

И это было так знакомо, так невыносимо по-прежнему-его, что я резко отвернулась и нырнула в подъезд.

На лестнице пахло сыростью, старой краской и чьими-то котлетами. Это был запах нормальной жизни. Обычной. Несовершенной. Без дорогого парфюма, тяжелых взглядов и катастрофических признаний. Я поднялась на свой этаж, открыла дверь квартиры и только внутри, в темноте прихожей, поняла, что дрожу.

Не снаружи. Не красиво. Не театрально.

Мелко. Глубоко. Безжалостно.

Я сбросила ботинки, пальто, сумку и прошла на кухню. Включила свет.

Моя кухня встретила меня чашкой на столе, хлебом в бумажном пакете, недочитанной книгой на подоконнике и фикусом, который я упорно не могла убить уже полтора года. Всё было на месте. Всё было мое. И все равно сегодня казалось слегка чужим, будто квартира успела заметить: ее хозяйка вернулась не одна, а с целой толпой незваных воспоминаний.

Телефон завибрировал.

Алиса.

Разумеется.

Я ответила.

— Ну? — спросила она без приветствия. — Я уже мысленно испекла тебе пирог, прокляла всех мужчин и готова приехать с лопатой. Что случилось?

Я села на табурет и прикрыла глаза.

— Папа в больнице. Инфаркт. Сейчас стабильно.

На том конце воцарилась тишина. Настоящая. Без шуток.

— Господи, Ник, — тихо сказала Алиса. — Я сейчас приеду.

— Не надо.

— Это не вопрос.

— Алиса.

— Что?

— Я не выдержу еще одного человека сегодня. Даже любимого.

Она помолчала.

— Ладно. Но если ты не ответишь мне через час, я все равно приеду и выломаю тебе дверь силой заботы.

Я хмыкнула.

— Это очень твой жанр.

— А что с этим… — она замялась. — С твоим бывшим?

Я откинулась на спинку стула и посмотрела в потолок.

Хороший вопрос.

Что с ним?

Что вообще может быть «с ним», если человек три года не существовал в твоей повседневной жизни, а потом вдруг привозит тебя в больницу, смотрит так, будто не успел разлюбить, и говорит фразы, от которых у тебя внутренности завязываются в морской узел?

— Он был там, — сказала я.

— Я, конечно, заметила. Я не слепая и не глупая. Я имею в виду — зачем?

— Длинная история.

— У нас зима длинная. Рассказывай.

Я закрыла глаза сильнее.

— Не могу пока. У меня ощущение, что я весь вечер ходила по комнате с низким потолком и постоянно билась об него разными частями души.

— О. То есть совсем плохо.

— Метафорично плохо.

— Это хуже.

— Намного.

Алиса тихо выдохнула.

— Тогда ложись. Прямо сейчас. Чай, душ, одеяло, сериал без глубокого смысла. И не смей анализировать мужчин после полуночи. Это всегда заканчивается либо слезами, либо бывшими.

— Один уже, как видишь, материализовался.

— Вот именно. Не зови второго.

Я улыбнулась. Слабо, но все-таки.

— Спасибо.

— Не за что. И, Ника?

— Мм?

— Если он сделал тебе больно снова, я его чем-нибудь ударю. Я пока не решила чем, но во мне живет творческий подход к насилию.

— Учту.

Мы попрощались.

Я поставила чайник. Потом вспомнила, что не хочу чай. Потом все равно поставила. Потому что в моменты, когда реальность становится слишком острой, бытовые ритуалы — единственное, что удерживает человека от полного внутреннего распада.

Пока кипела вода, я подошла к окну.

Во дворе валил снег. Машин почти не было. И в свете фонаря я все еще видела его автомобиль.

Он по-прежнему стоял.

Сердце сделало что-то нехорошее.

Я разозлилась мгновенно.

— Уезжай, — сказала я в стекло.

Машина, разумеется, не отреагировала.

Я схватила телефон.

Не знаю, зачем.

Правда. Не знаю.

Открыла сообщения. Нашла номер, который был у меня не записан, но который, конечно же, я узнала сразу. Некоторые номера мозг хранит там же, где запах первой любви и список собственных унижений.

Написала:

Уезжай.

Смотрела на экран секунд десять.

Потом нажала отправить.

Почти сразу внизу загорелось: прочитано.

Еще через секунду пришел ответ:

Уеду, когда увижу, что у тебя на кухне включился свет.

Я посмотрела на лампу над столом.

Потом снова на сообщение.

И вот тут у меня, кажется, окончательно закончились силы злиться. Я просто прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза.

Потому что это было нечестно.

Нечестно знать меня так хорошо спустя три года.

Нечестно помнить, что я всегда иду на кухню, когда мне страшно.

Нечестно оставаться тем самым человеком, который до сих пор чувствует, где именно во мне хрупкое место.

Я не ответила.

Через пару минут машина тронулась и медленно выехала со двора.

А я еще долго стояла у окна, глядя в снег, и думала о том, что некоторые люди уходят из твоей жизни, но так и не выходят из настроек сердца.