Глава 2

Александр

Москва внизу никогда не спит.

Я стоял у панорамного окна пентхауса и смотрел, как город переваривает сам себя — огни, смог, бесконечные ленты машин, ползущих по МКАДу светящимися гусеницами. Где-то там, в этом муравейнике, рождались, умирали, женились, разводились, брали кредиты и выплачивали ипотеку. Проживали свои короткие слепые жизни, не зная, что за ними наблюдают. Не зная, что мы существуем.

Четвертая ночь без сна. Сон для меня не необходимость. Я могу не спать неделями, месяцами, годами — тело бессмертного восстанавливается иначе, ему не нужен отдых в человеческом понимании. Но иногда я заставляю себя лечь, закрыть глаза и провалиться в темноту, потому что без этого мозг начинает плавиться от воспоминаний. Проблема в том, что в темноте приходит она.

Каждую ночь разная. Рыжая норманнка с ножом в ребрах, которую я нашел на берегу фьорда — она вырывалась, кричала что-то на своем языке и плюнула мне в лицо, прежде чем умереть. Черноглазая китаянка, выпившая яд прямо за чайной церемонией, — она улыбалась, глядя мне в глаза, и ее губы синели быстрее, чем я успевал что-то сделать. Венецианка, шагнувшая с моста Риальто в зеленую воду канала, — я вытащил ее, откачал, держал за плечи, а она хохотала, глядя на мое мокрое лицо, и говорила как сильно она меня ненавидит.

Шесть жизней. Шесть лиц. Одна душа. Зарина.

Каждый раз, просыпаясь, я помнил каждую секунду. Помнил запах ее кожи — он не менялся от тела к телу, легкий, с нотой миндаля и меди. Помнил ее голос — тембр, интонации, манеру растягивать гласные, когда она сердилась. Помнил, как она умирала у меня на руках. Каждый чертов раз умирала, а не выбирала меня. Потому что я давил. Потому что я требовал. Потому что я пугал ее своей бессмертной любовью, как пугает ребенка слишком яркий огонь.

Я отвернулся от окна. Город продолжал мерцать за спиной, но я больше не хотел на него смотреть.

Дверь открылась без стука. Михаэль. Кто же еще. Горбун, хромающий на левую ногу, в неизменном сером костюме, который сидел на его сгорбленной фигуре как на вешалке. В руках — поднос с чашкой. От чашки поднимался пар, пахло травами и чем-то терпким, лекарственным.

— Ты не спал, — сказал он вместо приветствия. — Выпей.

Я взял чашку, но пить не стал. Просто держал в ладони, чувствуя, как тепло растекается по пальцам. Механическое тепло. Оно ничего не грело внутри.

— Я больше не могу, Михаэль, — произнес я, глядя на пар. — Я устал.

Он молчал. Потом подошел ближе и сел в кресло напротив, не спрашивая разрешения. За шестьсот лет совместной жизни мы давно перестали нуждаться в формальностях.

— Ты говорил это в 1847-м, — заметил он тихо. — И в 1912-м. И в 1944-м. Но ты все еще здесь.

— В 1847-м я был моложе, — я поставил чашку на подоконник. — В 1912-м у меня еще была надежда. В 1944-м шла война, и я не мог позволить себе сдохнуть, потому что нужен был Клану. Сейчас мирное время, Михаэль. Клан справится без меня. Совет давно хотел подвинуть меня с поста — пусть забирают. Я свое отслужил.

— Что ты хочешь этим сказать?

Я повернулся к нему. Он смотрел на меня снизу вверх, поджав губы. Морщины на его лице складывались в знакомый узор — тревога пополам с упрямством.

— Я хочу запустить протокол, — сказал я ровно. — Обнуление. Пусть Совет решит дату. Я свое отслужил.

Повисла тишина. Михаэль замер — так замирает старый пес, услышавший далекий выстрел. Я видел, как дернулся его кадык, как побелели костяшки пальцев, сжатых на подлокотнике.

— Ты дашь себе год, Александр, — проговорил он наконец. — Год. И если ничего не изменится, я сам проведу ритуал. Но не сейчас. Не сегодня. Ты понял меня?

Я кивнул. Не потому, что согласился. Потому что спорить с Михаэлем в такие моменты было все равно что спорить с приливом.

За спиной Михаэля, в проеме двери, ведущей в спальню, возникло движение. Я почувствовал ее запах раньше, чем увидел, — тяжелые духи с нотой мускуса и еще чего-то сладкого, приторного. София.

Она стояла, прислонившись плечом к косяку, в шелковом халате, который ничего не скрывал. Длинные загорелые ноги, свежий маникюр, волосы рассыпаны по плечам. Красивая, хищная, но чужая.

— Иди ко мне, любимый, — промурлыкала она, даже не взглянув на Михаэля. Она никогда не замечала его. Он был для нее частью интерьера, вроде старой мебели, которую не выкидывают только потому, что привыкли.

— София, я работаю, — ответил я, не двигаясь с места. — Закажи себе что-нибудь. Колье, машину или платье. Что хочешь. И уйди.

Ее лицо дрогнуло. Совсем чуть-чуть — на секунду маска совершенной красоты треснула, и оттуда выглянуло что-то острое, злое, нетерпеливое.

— Ты в последнее время невыносим, — бросила она.

— Я в последние лет триста невыносим. Привыкай.

Она фыркнула, развернулась и скрылась в спальне. Через минуту вышла уже одетая — элегантное платье, туфли на шпильке. Процокала к выходу, не глядя на меня. Хлопнула дверью. В комнате остался запах ее духов — тяжелый, прилипчивый, с нотой мускуса и лжи. Я подошел к окну и распахнул створку, впуская холодный октябрьский воздух.

— Она тебя когда-нибудь убьет, — заметил Михаэль из кресла. — Не со зла. Просто от скуки.

— Пусть попробует. Хоть какое-то разнообразие.

Он покачал головой, но комментировать не стал. Встал, забрал с подоконника нетронутую чашку и направился к двери.

— В десять совет директоров, — сообщил он на ходу. — Не опаздывай. Ты глава корпорации, Саша. Иногда полезно об этом вспоминать.

Я не ответил. Дверь закрылась. Я остался один.

Совет директоров проходил в конференц-зале на сороковом этаже. Длинный стол красного дерева, кожаные кресла, экраны на стенах — стандартный набор корпоративной власти. За столом сидели двенадцать человек, и только четверо из них были людьми. Остальные — Хранители, бессмертные, члены Клана. Они выглядели как успешные топ-менеджеры, но за дорогими костюмами прятались существа, которые помнили еще Римскую империю.

Я сел во главе стола и открыл повестку. Отчеты, бюджеты, слияния, поглощения. «Атон» был ширмой для Клана, но ширма должна работать безупречно. Мы владели активами по всему миру: нефть, газ, технологии, фармацевтика. Деньги текли рекой, но меня они не интересовали. Я управлял этой империей только потому, что без дела сошел бы с ума окончательно. Работа заполняла пустоту, по крайней мере на время.

Пока шло совещание, я смотрел на лица подчиненных и видел их ауры — мутные, серые, с вкраплениями жадности, страха, амбиций. Дар видеть эманации чувств работал всегда, хотел я того или нет. Иногда это было полезно. Чаще утомляло. Люди лгали так часто, что мне казалось, будто я сижу в облаке грязного дыма.

Когда совет закончился, я вернулся в кабинет и сел разбирать бумаги. Секретарша принесла почту: контракты, счета, отчеты филиалов. Среди вороха документов лежала тонкая папка с логотипом университета.

Я открыл ее без особого интереса. Манускрипт, найденный при раскопках в Долине Царей три месяца назад. Клан заказал экспертизу и перевод через городской университет, потому что своих специалистов по мертвым языкам у нас сейчас не было. Ничего особенного я от этой папки не ждал — обычная рутина, которую можно было бы перепоручить любому из заместителей. Но что-то заставило меня оставить ее на столе. Возможно, просто желание отвлечься от отчетов.

Я пролистал первую страницу — описание артефакта, анализ материалов, спектрография чернил. Скучно. Вторая страница — сам перевод. Я пробежал глазами текст: «Если ты море — я стану водой, если ты тонкая пальма — я стану твоими плодами…» Слова показались смутно знакомыми, но я не стал на этом зацикливаться. За тысячу лет я прочитал столько древних текстов, что они давно слились в один бесконечный свиток.

Перевод был выполнен аккуратно, даже педантично. Каждая строка выверена, каждый термин уточнен в сноске. В самом низу страницы стояла подпись — «Олеся Ветрова» — и рядом, почти машинально, был пририсован какой-то символ. Змея, кусающая себя за хвост.

Я задержал взгляд на этом символе на пару секунд. Уроборос. Алхимический знак цикличности. Ничего особенного — переводчики часто оставляют пометки на полях. Я закрыл папку и отложил ее в стопку обработанных документов.

Но через минуту снова открыл.

Что-то было не так. Я перечитал подпись. Олеся Ветрова. Обычное имя, обычная фамилия. Ничего не напоминает. Никаких ассоциаций. Но где-то под ребрами, глубоко, в том месте, где у нормальных людей бьется сердце, возникло странное ощущение — слабое, едва уловимое, как эхо от далекого удара. Я всмотрелся в буквы, пытаясь понять, что меня зацепило. Почерк? Наклон влево, петля у буквы «е» похожа на перевернутую «з». Красиво, но мало ли на свете людей с красивым почерком? Символ? Уроборос рисуют все, кто хоть раз открывал учебник по алхимии.

Ничего конкретного. Пустяк. Случайность.

Я снова закрыл папку, на этот раз решительно, и убрал ее в ящик стола. Следовало заняться отчетом по слиянию с европейским филиалом, но мысли почему-то возвращались к переводчице. К ее подписи. К этой дурацкой змее на полях и словах перевода, которые были так знакомы…

Я сам не заметил, как нажал кнопку интеркома.

— Марина, найди мне контакты переводчика, который работал с университетским манускриптом. Фамилия Ветрова. Олеся Ветрова. Хочу лично поблагодарить за качественную работу.

— Будет сделано, Александр Викторович.

Я отпустил кнопку и откинулся в кресле. Зачем мне ее контакты? Что я собираюсь делать — звонить незнакомому человеку и рассыпаться в благодарностях за перевод, который мог бы сделать любой студент? Глупость. Обычная человеческая глупость, которой я не позволял себе уже лет триста.

Но ощущение под ребрами не проходило. Слабое, непонятное, лишенное логики. Так болит мышца, о которой ты забыл, но однажды неудачно повернулся во сне и теперь чувствуешь ее при каждом движении. Я не знал эту женщину. Я никогда о ней не слышал. Но что-то древнее, спящее, задавленное столетиями рутины — вдруг шевельнулось и приоткрыло глаз.

Я одернул себя. Переутомление. Недосып. Четыре ночи без сна делают свое дело. Нельзя искать знаки там, где их нет. Нельзя придумывать совпадения, когда перед тобой просто перевод, просто подпись, просто человек, которого ты никогда не видел.

За окном шумел октябрьский ветер. Город мерцал огнями, равнодушный к моим мыслям. Я встал, надел пиджак и вышел из кабинета. Внизу ждала машина — предстояла встреча с партнерами в ресторане. Обычный вечер. Обычная жизнь.

Но папка с переводом осталась лежать не в ящике стола, а сверху, на самом виду. Я забыл убрать ее. Или не захотел. Не помню. Да это и не важно.

Важно то, что вечером, сидя в ресторане напротив скучающего австрийского инвестора, я вдруг поймал себя на том, что вспоминаю наклон букв. Петлю у «е». И символ — змея, кусающая свой хвост. Вечный цикл. Бесконечное возвращение.

Я тряхнул головой и заказал еще виски. Австриец что-то говорил про дивиденды. Я кивал, не слыша ни слова.