Глава 1

Наши дни.

Леся.

Вода из крана шла какая-то рыжая.

Я смотрела, как ржавчина собирается в раковине тонкими нитями, похожими на венозную сетку. Трубы в нашем доме меняли последний раз еще при Хрущеве, а может, и раньше — какая теперь разница? Результат один: холодная вода с привкусом железа и ощущением, что умываешься кровью.

Я подставила ладони, зачерпнула и плеснула в лицо. Короткий шок. Кожа стянулась, поры закрылись. Я выпрямилась и посмотрела в зеркало. Оттуда глядела незнакомая женщина. Черты те же — острый подбородок, бледная кожа, волосы, которые я уже месяц не стригла и не красила, так что от корней отросла серая мышиная полоса. Но что-то внутри, за глазами, за слоем эпидермиса, исчезло. Как будто кто-то вынул внутренности, а оболочку оставил. И оболочка ходит, говорит, варит детям гречку. Функционирует. Но не живет.

Прошел ровно месяц с того вечера, когда Стас собрал вещи.

Я до сих пор помнила все в деталях, не потому что хотела, а потому что мозг зачем-то заархивировал каждую секунду. Ужин, состоящий из запеченной курицы, риса с овощами, чая с бергамотом. Обычный вторник. Стас отодвинул тарелку и сказал:

— Мне нужно с тобой поговорить.

Он не смотрел на меня. Он смотрел куда-то в район моего левого плеча, и я сразу поняла — что-то случилось.

— Я ухожу к Ире. Сегодня.

Ирина Павловна, его бухгалтерша. Я видела ее пару раз на корпоративах — крашеная блондинка с гелевыми ногтями и смехом, от которого у меня сводило зубы. Стас говорил, что она отличный специалист. Он не говорил, что она отличная специалистка по чужим мужьям.

— Ты давно с ней? — спросила я, и собственный голос показался мне чужим и плоским. Как будто я читала текст с листа, а не задавала вопрос, от ответа на который зависела моя жизнь.

— Полгода. Может, больше. Какая разница?

Он пожал плечами так, будто речь шла о смене тарифного плана на телефоне. Потом встал и начал собирать вещи. Не только свои. Он выгреб все, что смог упаковать: ноутбук, телевизор из гостиной, даже микроволновку, которую мы покупали вскладчину. Я стояла в дверях и смотрела, как он деловито обматывает технику пупырчатой пленкой. Спрашивать «почему» было бессмысленно. Спрашивать «как же дети» — тем более. Он уже решил.

На следующий день, пока я была на работе, а мальчики в школе, он приехал с грузчиками и вывез все остальное. Я вернулась в квартиру с выпотрошенными розетками, где от прежней жизни остались только детские кровати, старая плита и кредитный договор на два миллиона.

Машину, которую мы брали в кредит и оформляли на его мать «на всякий случай», он переоформил в тот же вечер. Без даты. Чтобы в случае чего можно было оперативно все провернуть. Что он и сделал. Теперь автомобиль чужой, а долг мой.

На алименты я подавать не стала. Не из гордости. Просто не могла заставить себя набрать его номер. Даже ради детей. Даже ради денег. Что-то внутри сжалось в кулак и отказывалось разжиматься.

В то утро я стояла в ванной, смотрела на незнакомку в зеркале и думала: можно ли назвать депрессией полное опустошение? Нежелание есть, пить и уж тем более работать? Я где-то читала, что депрессия — это химический дисбаланс. Серотонин, дофамин, норадреналин — нейромедиаторы, которые перестают работать как надо. Но у меня было другое ощущение. Не дисбаланс. Пустота. Как будто из меня вынули какой-то орган, а название его я забыла. Вроде и жить можно, но каждая клетка ноет по утраченному.

Я записала в блокнот: «Симптомы: тахикардия, отсутствие аппетита, сон по три-четыре часа. Диагноз? Не депрессия. Что-то другое».

С кухни потянуло горелым. Я выключила воду и пошла спасать остатки гречки.

Дети уже сидели за столом. Артем хмуро ковырял ложкой кашу, Саша пил чай и смотрел в телефон. Близнецы, четырнадцать лет. Одинаковые с лица, разные по характеру. Артем — старший на двенадцать минут, вечно насупленный, с колючим взглядом исподлобья. Саша — мягче, тише, но если взрывался, то так, что туши свет. После ухода отца оба замкнулись. Артем стал огрызаться, Саша — молчать. Я не знала, что с этим делать, и просто старалась быть рядом. Получалось плохо.

— Мам, ты как зомби, — сообщил Артем, не поднимая глаз от тарелки. — Может, поешь?

— Я уже.

— Стакан воды не считается.

Я промолчала. В холодильнике из съестного оставались бутылка кефира и засохший сыр. В хлебнице — полбатона. На ужин хватит, если растянуть, а завтра я планировала зайти в магазин после зарплаты. Если ее вообще дадут — в университете задерживали выплаты уже вторую неделю.

— Мы не голодные, — сказал Саша, хотя я видела, как он подбирает крошки со стола. — Ты иди, а то опоздаешь.

Я кивнула, чмокнула обоих в макушки и вышла. Дверь захлопнулась за спиной, отсекая запах горелой гречки и тревожную тишину квартиры.

Университетская лаборатория встретила меня запахом сероводорода и спирта. Я переоделась в халат, застегнула пуговицы до самого горла и села за рабочий стол. В кабинете было тихо, только гудела вытяжка. Я любила это место. Здесь все подчинялось четким, нерушимым, законам, прописанным в учебниках. Смешай одно с другим, нагрей до нужной температуры, получишь предсказуемый результат. Никаких сюрпризов, никаких «я ухожу к Ире». Химия не предает.

В дверь постучали, и вошла Паулина Сергеевна, завкафедрой, грузная женщина с вечно растрепанным пучком на голове и цепким взглядом поверх очков.

— Лесь, у меня к тебе разговор.

Я напряглась. Последний раз «разговор» начинался именно так и закончился увольнением половины лаборантов.

— У нас тут заказ от «Атона», — продолжила она, присаживаясь на край стула. — Знаешь такую контору? Международная корпорация, все такое. Им нужно перевести древний манускрипт, который они где-то откопали. Текст на смеси египетского и латыни. Я сразу про тебя подумала — ты ж у нас полиглот.

— Я лаборант, — напомнила я. — С химией работаю.

— А кто тебе мешает совмещать? Заплатят хорошо. Деньги тебе сейчас не лишние, насколько я понимаю.

Это было правдой, и Паулина Сергеевна об этом знала. О моей ситуации судачил весь университет — спасибо бывшему мужу, который не постеснялся вывозить технику среди бела дня на глазах у соседей.

— Хорошо, — сказала я. — Давайте посмотрю.

Она выложила на стол папку. Внутри лежал кусок пергамента, помещенный в прозрачный файл. Я надела перчатки и осторожно вынула его. Пергамент был старым, пожелтевшим, с темными пятнами по краям. Больше похож на выделанную кожу, чем на бумагу. Я поднесла его к свету и увидела рисунок: обнаженная девушка с длинными волнистыми волосами. Художник, кто бы он ни был, прорисовал каждую линию с удивительной тщательностью. Казалось, он любил ее. Или боялся. Или и то, и другое сразу.

— Симпатичная, — заметила Паулина Сергеевна. — Но ты на текст смотри, а не на картинки.

Я перевела взгляд на строки под рисунком. Буквы были ровными, четкими, выведенными уверенной рукой. Древнеегипетские иероглифы шли вперемешку с латинскими символами, образуя причудливый узор. Я начала читать, и мир на секунду поплыл.

Буквы складывались в слова быстрее, чем я успевала думать. Язык был мне знаком — не как выученный, а как вспомненный. Так бывает, когда слышишь мелодию из детства и вдруг осознаешь, что помнишь слова, хотя тебе их никто не говорил.

«Если ты море — я стану водой, если ты тонкая пальма — я стану твоими плодами, если ты будешь луной — я стану солнцем твоим. Ты моя душа, я твой дух. Нет меня без тебя, Зарина моя».

В груди кольнуло. Остро, под левым ребром, где-то в районе сердца. Я прижала ладонь к этому месту и замерла.

— Лесь? Ты чего застыла?

— Ничего, — я встряхнула головой. — Просто текст странный. Очень личный. Как будто любовное письмо.

— Ну так расшифруй, — Паулина Сергеевна поднялась. — К вечеру жду перевод. И смету заодно составь — сколько ты хочешь за работу.

Она вышла, а я осталась сидеть над пергаментом, пытаясь понять, что со мной происходит. Имя «Зарина» крутилось в голове, как монетка, упавшая на кафель. Я знала его. Не из учебников, не из справочников. Я знала его откуда-то изнутри, из глубины, куда не дотягиваются ни знания, ни логика.

Перевод занял три часа. Я записала все в блокнот, каждое слово, каждый символ. Внизу, под текстом, рука сама вывела знак — змею, кусающую себя за хвост. Я посмотрела на него и нахмурилась. Я не планировала рисовать. Палец двигался сам, будто им управлял кто-то другой. Я приписала снизу: «Уроборос. Алхимический символ цикличности. Возможно, ошибка перевода». Потом зачеркнула «ошибка».

Домой я вернулась поздно. Дети уже спали. В квартире было тихо, только холодильник гудел на кухне. Я села за стол, открыла блокнот и перечитала перевод. Строчки лезли в голову, как заноза под кожу. «Если ты море — я стану водой». Это ж надо так любить. В моем мире такого не было. В моем мире были кредиты, ржавая вода из крана и бывший муж, который вывез микроволновку.

Я захлопнула блокнот. Легла в кровать не раздеваясь, уставилась в потолок и долго слушала, как за окном шумит ветер. Он пах бензином, мокрым асфальтом и осенью. Но где-то на краю сознания, уже проваливаясь в сон, я почувствовала другой запах. Разогретый металл и кедр. Мужские руки со следами ожогов.

Я дернулась и проснулась. За окном по-прежнему была осень. В кране по-прежнему шла рыжая вода. Я по-прежнему была Лесей Ветровой, лаборантом, матерью двоих детей и женщиной, которую бросил муж.

Но что-то изменилось. Что-то уже начало просыпаться.