Глава 24

АЛЕКСАНДР

Я устал.

Это была не та усталость, что проходит после сна или после кружки горячего чая. Это была усталость, которая копилась веками. Которая въелась в кости, в кровь, в каждую клетку бессмертного, не знающего износа тела, но знающего боль. Я устал ждать. Устал помнить. Устал надеяться и получать отказ.

После того вечера в ее квартире прошло три дня. Я не звонил. Не писал. Не появлялся у ее подъезда. Я дал ей то, чего она хотела, — свободу от меня. И каждая минута этой свободы была пыткой. Потому что я знал, что она не передумает. Она не вернется. Она не полюбит. Я сделал все, что мог. Я помогал ей, не требуя ничего взамен. Я был рядом, когда ей было трудно. Я убрал Софию с ее пути. Я предложил ей все, что у меня было, — себя. И она отказала.

Этого следовало ожидать. Так было всегда. Шесть жизней. Шесть отказов. Шесть смертей, которые я не смог предотвратить. Седьмая — не стала исключением. Просто в этот раз она не умерла. Она просто не захотела меня.

В среду утром я собрал Совет Клана.

Мы встретились в закрытом зале на сороковом этаже «Атон-тауэр» — двенадцать Хранителей, бессмертных, тех, кто правил Кланом последние несколько столетий. Они сидели за длинным столом красного дерева, и их ауры мерцали разными оттенками — любопытство, тревога, плохо скрытое торжество у тех, кто давно хотел занять мое место. Я встал во главе стола и обвел их взглядом.

— Я ухожу, — сказал я без предисловий. — Это решение окончательное. Я передаю полномочия следующему по старшинству. Элиас, ты примешь пост.

Элиас — высокий, седовласый, с лицом римского сенатора, которым он когда-то и был, — поднял бровь. Он не ожидал. Никто не ожидал.

— Причина? — спросил он.

— Личная.

— Это связано с женщиной?

— Это не имеет значения.

— Имеет, — он откинулся на спинку кресла. — Ты ведешь Клан шестьсот лет, Александр. Ты пережил войны, расколы, охоту инквизиции и две мировые. А теперь уходишь из-за смертной?

Я посмотрел на него. В его ауре мелькнуло беспокойство — он понял, что перешел черту.

— Она не просто смертная, — сказал я тихо. — Она — моя жена. И я ухожу не из-за нее. Я ухожу из-за себя.

В зале повисла тишина. Никто не произнес имени Зарины, но все знали, о ком речь. Все помнили. Элиас кивнул — медленно, с уважением.

— Когда?

— Сегодня. Я уже подписал документы.

Я вышел из зала, не оглядываясь. За спиной зашелестели голоса, но я не слушал. Моя часть была сделана. Клан получит нового главу. Империя «Атон» продолжит работать. Все, что я строил веками, перейдет в другие руки. Мне было все равно. Я строил это не для себя. Я строил это, чтобы занять руки, пока ждал ее. Теперь все это не имело значения.

Михаэль ждал меня в моем кабинете. Сидел в кресле у окна, сгорбленный, маленький, и смотрел на меня с выражением, которое я слишком хорошо знал. Укоризна и тревога.

— Ты серьезно, — сказал он. Это был не вопрос.

— Да.

— Ритуал забытья. Тот самый, что ты хотел провести на утесе тысячу лет назад.

— Да.

— Но тогда я тебя остановил.

— Тогда у меня была надежда. Теперь ее нет.

Михаэль встал. Подошел ко мне. Его горб делал фигуру неуклюжей, но в глазах горела тихая, древняя ярость, накопленная за столетия службы.

— Ты эгоист, Александр. Ты всегда был эгоистом. Ты готов стереть себя только потому, что одна женщина не ответила тебе взаимностью? А как же Клан? А как же я?

— Клан перейдет Элиасу. Ты останешься советником — он тебя ценит.

— Мне плевать на Клан! — он почти крикнул. — Ты мой единственный друг. За все века у меня не было никого, кроме тебя. И ты хочешь просто исчезнуть? Стереть память? Переродиться кем-то другим, кто меня даже не узнает?

Я молчал. Он тяжело дышал. Потом взял себя в руки, выпрямился и заговорил тише:

— Подожди. Хотя бы пока она жива. Она смертна. Ей отмерено шестьдесят, семьдесят, может, восемьдесят лет. Для тебя это мгновение. Дождись. Увидь ее жизнь до конца. А потом — делай что хочешь.

— Ты не понимаешь, — ответил я. — Я не могу смотреть на нее. Я не могу знать, что она здесь, в этом городе, дышит, ходит по тем же улицам, и не иметь права приблизиться. Это пытка. Лучше не помнить вообще, чем помнить и не иметь.

Михаэль долго смотрел на меня. Потом опустил голову.

— Ты все решил.

— Да.

— Дай мне хотя бы день. Один день. Я подготовлю ритуал по всем правилам. Не хочу, чтобы ты что-то напутал и застрял между мирами.

Я кивнул. Он развернулся и пошел к выходу. У двери остановился.

— Ты ей что-нибудь оставишь?

— Оставлю. Дом, счета и акции «Атона». Она никогда не узнает, что это от меня. Бумаги оформят как государственную субсидию для многодетных. Или как выигрыш в лотерею. Она поверит.

Михаэль покачал головой.

— Ты уйдешь даже не попрощавшись с ней.

— Так лучше. Для нее.

Он вышел. Я остался один в пустом кабинете, залитом серым октябрьским светом. Подошел к столу и открыл папку, которую подготовил заранее. Договор дарения. Загородный дом в тихом районе, сорок минут от Москвы. Документы на передачу пакета акций «Атона» — небольшого, но достаточного, чтобы дивиденды капали на счет Леси пожизненно. Счет в банке на предъявителя — сумма, которая закроет все ее кредиты и оставит запас на много лет вперед. Все документы были оформлены через подставные фонды и государственные программы. Она никогда не узнает, от кого это пришло. Решит, что государство наконец повернулось лицом. Или что судьба улыбнулась. Или что это случайность. Она не верит в совпадения, но это примет. Потому что выбора у нее не будет.

Я закрыл папку и отодвинул в сторону. На сегодня дела были закончены. Завтра я начну готовить ритуал. Завтра я запущу процесс, который сотрет меня. Тысячу лет памяти. Тысячу лет любви. Тысячу лет боли. Все исчезнет. И я наконец обрету покой.

Я встал и подошел к окну. Москва внизу жила своей жизнью — шумела, дышала, ползла огнями. Где-то там была Леся. Моя Леся. Женщина, которую я любил больше всего на свете. Которая не помнила меня. Которая отказалась от меня. Которая проживет свою короткую, яркую, человеческую жизнь и никогда не узнает, что за ней присматривали. Что ее детей охраняли. Что все, что у нее есть, — это моя последняя дань. Мое прощание.

Я прижался лбом к холодному стеклу и закрыл глаза. Все закончится завтра. Осталось потерпеть совсем немного. Осталось пережить одну ночь. А потом — пустота. Сладкая, долгожданная пустота, в которой нет ни памяти, ни боли.

И это было самым страшным. Потому что даже сейчас, на пороге забвения, я не хотел забывать. Я хотел, чтобы она открыла дверь. Чтобы сказала: «Останься». Чтобы посмотрела на меня так, как смотрела там, в коридоре, перед поцелуем.

Но чуда не будет. Чудес не бывает. Я знаю это лучше всех. Я живу на свете тысячу лет. И за это время я не видел ни одного чуда. Только боль. Только ожидание. Только ее лицо, которое я потерял. Нашел и потерял снова.