Васечка никогда не понимал, зачем мама таскает его в какую-то скучную галерею и бродит, бродит среди еще более скучных картин – не то что мультики, все какие-то непонятные.

Он, пряча взгляд – стеснялся разноцветных глаз, карего и зеленого, – ходил с понурым лицом, всем видом давая понять: «Хочу дом-о-ой!»; вслух не говорил, давно раскусил маму – нытье ее не берет. И каждый раз она твердила одно и то же: «Потерпи еще немного, ну правда, Васечка…» Везло, если на месте оказывалась любимая тетя Мальвина – тогда они обязательно обнимались, она сажала его в кресло директора, которое, как всегда признавалась, давно хотела передать кому-то другому, и кормила мороженым с чаем. Так иногда, заезжая в гости, делал только дедушка, а потом играл с ним в прятки, закрывая глаза большими руками. И пока Васечка уминал мороженое в директорском кресле, мама даже не ругалась! Сразу делалась робкой, шепталась о чем-то с тетей Мальвиной… А Васечке даже не хотелось уходить. Особенно если мороженое оставалось недоеденным.

В этот день в галерею они не идут – отменилось в последний момент. Когда мама, шмыгнув носом и чихнув, объявляет об этом, Васечка принимается прыгать по комнате, забитой плюшевыми игрушками – дедушкиными подарками, он особенно любил дарить гигантские, со слов мамы, «пылесборники», – но вскоре замирает, смотрит на продолжающую чихать маму.

– Ты заболела? – подходит, тянется обнять. Испугался, что обидел ее. Вдруг подумает: радуется ее болячкам?

– Все хорошо, просто простудилась. – Она чуть отстраняет его. – Давай только без обнимашек. А то тоже заболеешь. И какое мороженое тогда? А на улице вон, весна!

– Мам, – Васечка старается сделать самое милое лицо, какое только может, – можно я тогда с ребятами схожу погулять? Недолго, честно! Там Семка с бабушкой собирался…

– Ну раз он с бабушкой, – улыбается мама. Поправляет зеленый халат. – То беги, конечно. Но недолго, ладно?

– Спасибо-спасибо-спасибо! – Он хочет обнять маму, но вовремя вспоминает: она запретила. Быстро собирается, выбегает в подъезд, не ждет лифта. Во дворе глубоко вдыхает теплый, чуть щекочущий майский воздух, уже несущий отголоски июньской жары. Выискивает Семку с другими ребятами на разноцветной детской площадке. Кидается к ним.

В наступившем году – как здорово тридцать первого декабря они с дедом и тетей Мальвиной приручали шипящих и искрящихся драконов, пестрые фейерверки, – Васечке исполнилось пять лет. И, узнав от приятелей, что стал уже достаточно взрослым – не год и не три, сопли да козявки! – он загадал большое, взрослое желание: вслух не говорил никогда, про себя вспоминал постоянно.

Он пожелал найти отца – узнать, кто ему врет, а кто говорит правду. Мама рассказывала, что он – гастролирующий режиссер, которому пришлось выбрать путешествия по всему свету, но когда-нибудь он обязательно пришлет письмо или подарок; дедушка, уставший от догонялок по квартире, восстанавливал дыхание и твердил, что отец Васечки – врунишка, и дулся, заявляя, что такой дед, как он, стоит двух отцов; тетя Мальвина и вовсе задумывалась и заявляла: «Настоящий тролль твой папа».

Последний вариант казался Васечке самым интересным.

– Ну что, – шепчет ему Семка в окружении ребят, когда они наигрались в новых роботов на скамейках. Холодает – небо затягивает тучами. – Как там, сбылось твое желание? Узнал про папку?

Васечка не говорил никому, да, – а ребятам проболтался. Не смог сдержаться. И они долго представляли, как папа его покупает билеты на самолеты и на корабли, а потом ходит с актерами по всяким взрослым местам; и как он скалит тролльи зубы, виляет хвостом… про хвост бесконечно спорили – есть он у троллей или нет? Длинный или короткий?

– Не-а, – вздыхает Ваня. Что-то капает на голову. – Желания быстро не сбываются. Чем больше – тем медленнее!

– А я говорил! – взмахивает руками Димка, больше всех любящий придумывать себе приключения – мечтает стать пиратом или хотя бы первооткрывателем. – Что надо самим собирать команду! И искать! По подвалам, по канализациям… Взяли бы фонарики, сабли и…

– Ага, – заливается Семка. – Чтобы нас какой-нибудь сумасшедший клоун съел? Не, прав Васька! Еще подождать надо…

– Ребят, – вдруг спрашивает Васечка, помрачнев. – А если его просто нет? Так бывает?

Иногда, не в силах заснуть, слыша, как мама говорит по телефону на кухне – обычно с тетей Мальвиной, – и плачет, а потом приходит накрыть его, и пахнет от нее резко, неприятно, подслащивает только виноград, – Васечка задает себе страшный вопрос. Зубастый, похожий на чертика. А что, если все ему врут: вдруг он вообще родился без папки, по волшебству, – отсюда и разноцветные глаза, над которыми так смеялись девочки в детском саду? Вдруг папка просто бросил его? Может, Васечка успел его чем-то обидеть и не помнит? Ему стерли об этом память? Дедушка громко хлопнул в ладоши и… бам! Пустота.

Ответить приятели не успевают: весенний дождь начинается резко, стонет громовыми раскатами, вода течет под ногами, крутится спиральками. Они с ребятами разбегаются в разные стороны, прощаются. Только Васечка не спешит заходить в подъезд – стоит у металлических дверей, окрашенных в неприятный грязно-бурый, и смотрит сквозь дождь, будто пытается выловить нечто невидимое. Где-то за спиной, кажется, перешептываются двое взрослых:

– Вот сейчас, да, сейчас случится!

– О нет, пуговичных дел мой мастер, подожди еще немного…

Васечка оборачивается – только спугивает скользнувшие в воду тени и пугает бродячую кошку, взмокшую, спешащую в подвал. Никого.

И тут Васечка слышит: его зовут. Из-за завесы дождя манят желтыми глазками, протягивают серые руки, машут, говорят поспешить, спрашивают:

– Ты ведь хочешь увидеть па-а-апочку?

И смеются – хором писклявых и басистых голосов.

Мама говорила – никуда не уходить с незнакомцами. Но Васечка уходит сам с собой, в дождь. Кто-то будто сопровождает его, подгоняя, направляя, и Васечка бежит, пока этот кто-то хихикает, кричит: «Стоп! Жди!»

Дождь не прекращается. Громыхает над самым ухом – Васечка съеживается. Пытается разглядеть, куда прибежал: сквозь серые шторы капель различает только очертания одинаковых домов. Стоит на дороге. Хочет подняться на тротуар, но, сощурившись и убрав намокшие волосы со лба, замечает решетку ливневки. Встает на колени – мама убьет за грязные штаны! – прислоняется к решетке почти лбом, прищуривается, прислушивается…

Отшатывается, когда два ярких желтых глаза зыркают на него. А голос – будто кашу растирают между камнями – сипит: «Ты… ты на-астоящий!»

Васечка тут же отскакивает на тротуар, трясется; первая мысль – бежать обратно со всех ног! Но нет. Ему ведь обещали папочку. Вдруг желание услышали…

Новый звук – скрежет металла. Отодвигается крышка люка вдалеке, и из него вылезает некто серый – тролль, тролль! – с покрытыми мхом и плесенью руками, в порванном, на размер больше пиджаке. Двигается неуверенно, пошатывается. Прикрывает глаза ладонью. Васечка сглатывает, находит силы спросить:

– Ты… – не решается. – Ты мой папочка?

– Ты… на-а-астоящий! – рычит вылезший из канализации. Трет лицо мокрыми ладонями, взъерошивает черные, будто нагуталиненные, волосы. Хрипло смеется. – Ты настоящий! Она не врала, о н-е-е-т, и знала, что я буду думать об этом там, где нет света, а поговорить можно только с крысами да сородичами… – Он скалится, идет навстречу. Васечка делает несколько робких шагов к нему. Они все ближе друг к другу. – Там, где есть только картонное солнце, но оно слабо гре-е-ет, слабо све-е-тит! Там, где должен я быть при свете настоящего солнца-а-а! – Он сплевывает, вздрагивает. – Там, где я собой доволен. Думал так! Но не стал до конца доволен, не познал тролльего счастья! Там, где из-за тебя, малы-ы-ыш, меня все еще душит совесть, мучает в коротких снах прокля-я-ятый Полифем!

Он останавливается. Улыбается, обнажая желто-черные зубы. Васечка в нескольких шагах от него. Кажется, снова слышит голоса теней за спиной – даже не хочет оборачиваться. Знает – скользнут в воду: «Вот теперь, друг мой, все решится», «Но ведь не я заберу его на переплавку! Он наконец взглянет…», «Тсс! Не порти момент, мой пуговичных дел мастер».

Вылезший из канализации разводит руки в стороны.

– Ну что ты, малы-ы-ыш, – подзывает его. – Иди обними-и-и меня. Ты ведь меня искал? Мои друзья-тролли рассказа-а-али!

Следом – смех десятков голосов; сперва сладкий, миг спустя – напряженный.

– Папочка? – Васечка, не раздумывая, кидается в его объятия, воняющие мусором. Папочка гладит его по голове грязной рукой, оставляя чумазые разводы. Васечка, взволнованный, радостный, даже не замечает. Дождь кончился, тени за спиной обрели форму, тучи сдуваются, проклевывается солнце… – Папочка, я так рад, что нашел тебя! Я знал! Знал, что тете Мальвине можно верить! Я…

– А я-я-то как рад, – хрипит он в ответ. Садится перед Васечкой на колени, не переставая улыбаться. Хватает за шею, сжимает. Глаза его наливаются гнойной желтизной. – Не надо мне никакого ребе-е-енка! Не могу я так быть собой доволен! – Хватка все сильнее. – Судит, судит меня совесть! Судит, судит меня Полифем! А я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, я от Худощавого и Пуговичника ушел и от Полифема уйду!

В глазах темнеет. Задыхаясь, Васечка зажмуривается, чтобы не видеть злобного, испещренного каменными морщинами, запачканного лица папочки. Слышит знакомые полушепоты: «Ну, засекайте – итак, айн, цвай, драй!»

И папочка вскрикивает, папочка шипит, папочка ослабляет хватку, папочка замирает. Когда все стихает – только птицы вновь поют после дождя, сладко, будто не видели ничего, – Васечка открывает глаза.

Перед ним – застывшее в камне лицо папочки; весь он окаменел в солнечных лучах.

Кто-то кладет Васечке на плечо костлявую руку в кожаной перчатке – Васечка косится на нее – и шепчет ласково:

– М-да, вот Полифем и настиг его. Danke scho..n, старый друг, а то мы уже и заждались. – Некто помогает выбраться из каменной хватки. Васечка до сих пор старается не смотреть на незнакомца. Стоит с открытым ртом. Голова кружится. – Нельзя троллям разгуливать днем, солнце их погубит, в его свете не сбежать от совести. А как Ванечка пытался, ой! Любо было наблюдать!

– Даже на переплавку… – хрипит второй, положив ледяную, металлическую – чувствуется даже через ветровку – руку Васечке на второе плечо. – Такой не сгодится… тьфу! Погнутся все ложечки, надломятся пуговички, полезные предметы станут бесполезны!

И прежде чем потерять сознание от потрясения, Васечка видит будто бы тень гиганта, заслоняющего дома, желтоватое солнце, горизонт и весь мир. И хочется скукожиться, запереться внутри себя, не выбираться, пока не ответишь на два вопроса:

«Кто я?» и «Что творю?»

И тогда, может, гигант кивнет в ответ – и подмигнет единственным лунным глазом размером с планету.