Bот так всегда: мне придется ломать четвертую стену, ведь только мне это и дозволено! Что же, mon cher ami[9], думаю, вы уже догадались – к этому моменту Ваня выбросил любезно подкинутую ему книжицу, не став читать дальше, а очень и очень зря! Не каждому удается узнать о собственной жизни от сих до сих, от альфы до омеги. Да еще и с чужими мнениями. Дураком надо быть, чтобы отказаться!

Вот вы бы отказались? Не врите, я ведь чувствую!

Возможно, вы все еще задаетесь вопросом: кто я? Тут лукавить не буду, ответ, как и Ване, я дал вам множество раз – Худощавый, так меня и величайте, помощник королей и, со слов одного разумного немца, шпрехшталмейстер самого Господа. Хотя так я представлялся век, ну, может, два назад. Времена меняются – и даже мне, не поверите, приходится меняться вместе с ними!

Только квартирный вопрос остается. Ну вы поняли шутку, да?

Искушение быть по-вольтеровски нравоучительным велико, но я держусь, ведь знаю: вы хотите вовсе не этого и даже не моего пророческого взгляда далеко-далеко за финал Ваниной истории – когда же он повесит картонное солнце, что будет после?! Нет, вы-то желаете ответа на простой вопрос, и осудить вас я не могу; наоборот, я радуюсь, прыгаю по воображаемой сцене – мне нравится, когда меня под разными масками играют, – и хищно потираю руки. Скоро обо всем узнаете! И Полифем появится – он подмигивает, ждет своего часа; взгляд его, строгого Ваниного судьи, обращает в камень. И власти над Ванечкой, как бы мне ни хотелось другого, у него куда больше, чем у меня и моего пуговичных дел мастера! Смотрите, ждите. Все будет. Уж мне ли не поверить?

Итак, я – Худощавый. Точка. Я тот, кто охотится за грешными душами, и я давно исхудал, как страдающий пациент далекого санатория, ведь добычи моей почти не осталось. Все так в новом мире мелочно, банально. Друг мой, пуговичных дел мастер, – о нем я вам скажу чуть позже – радуется, отливает столько полезных вещиц из тех, кто, подобно мягкотелому моллюску, был ни тем ни сем – не сделал ничего грандиозно дурного, но и ничего грандиозно-хорошего; кто бегал прежде всего от себя. Эх, старина Сократ и старина Платон, позабыты ваши уроки, философию давно превратили из умения постигать собственную суть в зубодробительную науку, пытку для студентов; выскочки-психиатры уподобились медоречивым софистам да суровым стоикам. Печально, как сие печально! Вот я и исхудал. Некого утащить с собою в преисподнюю! Черти уже обскучались.

Тут вы наверняка воскликнете: «Бредни! Дьявола ведь не существует!» Конечно, не существует. Что я, буду спорить? И троллей тоже не существует! Есть, как там говорил ваш дедушка Юнг, только самость, принимающая разные облики, преследующая человека, пытающаяся подтолкнуть к правильному ответу – он либо найдет его, либо сойдет с ума, бахвалясь своими эполетами испанского короля. Или как там писал классик? Может, Ванечка от такой подсказки и бежал. Заметьте, я снова не оставляю знака вопроса!

Да, дьявола, черта, сатаны, зовите как хотите, не существует; зато есть я, Худощавый, есть библиотекарь маленького ржавенького городка, есть, в конце концов, тысяча других лукавых искусителей с блестящими глазами, пожавших руку собственной тени, примирившихся с ней и научившихся играть… по правилам запредельным, если позволите. Истинный дьявол сидит в человеке. Истинный дьявол – его тень. Это, впрочем, тоже не я придумал. Куда мне! Я всего лишь Худощавый! Простой клерк на службе нефтяного короля!

Или все мы, невозможные, существуем?

Но хватит обо мне! Ванечка эту книжицу давно не читает, потому все равно не дойдет до этих строк. Стоило бы ему дойти? С этим вопросом попрошу обратиться в другие инстанции! Может, друг мой, пуговичных дел мастер, знает ответ – но не ищите его, о, не стоит, он сам найдет вас, когда придет черед!

Сейчас, право, он весьма подавлен всей этой историей: как же так, еще недавно возмущался он мне, пока я хлопал его по плечу, что же Ванечка не отошел ни тем, ни другим, ни третьим, так до сих пор не бывало.

– Каждому по вере его. – Я важно тыкнул пальцем в небо. Картинка преживописнейшая: мы, двое primordium, шагали по колено в канализационной жиже, а за нами по-детски ревел тот, ради кого вся книжица эта, в сущности, и затевалась! – Так, по крайней мере, говорит один из их писателей. Чудные люди – эти писатели!

– Мне отходила парочка из них. – Мой пуговичных дел мастер ностальгически вздохнул. – Из них выходили неплохие ложки да запонки…

– Немудрено, среди них столько слабовольных бездельников, я бы делал из них вилки, следуя одной байке. – Я вознес нас с моим пуговичных дел мастером вон из канализации. Это, знаете ли, утомляет.

– И что же, так и оставлять мне его, неиспользованный материал, ржаветь и жить ни тут, ни там? – Мой пуговичных дел мастер все еще унывал. Даже когда мы присели на мостовой: он, сгорбленный, сверкающий медными зубами, и я, высокий, худой как жердь, – люди проносились мимо, не замечая нас. Никогда не замечают то, что им неинтересно.

– Я не к тому вспомнил про писателей, чтобы потешиться над ними. – Я закинул ногу на ногу. Отряхнул брюки – как новые, чистые, глаженые. – Просто я бы говорил иначе. Каждому не по вере его – каждому по сути его. Кто суть менять не желает – тот прямиком к тебе, на переплавку!

Мой пуговичных дел мастер вздохнул. Я похлопал его по плечу:

– Ничего, ничего, так бывает! Поверь, переплавка стала бы для него спасением. А спасения он и не заслужил.

Мой пуговичных дел мастер вновь вздохнул – и мы были таковы. Впрочем, исчезновения нашего, как и появления, никто не заметил.

Теперь же – тикают часы, ох, я словоохотлив, заболтался! – я вновь оставляю вас наедине с Ванечкой. Хотите узнать, как кончится его история? Пожалуйста! Он уже где-то там, созерцает картонное солнце, – но вы это увидите совсем скоро, только потерпите.

А мне велено передать следующее. Тут я откашливаюсь – кхм-кхм! – ради более серьезного эффекта, хмурюсь, чтобы вы точно видели, какой я, эка, деловой, и зачитываю вслух: «Мы верим, что история наша – записанная с событий вполне реальных и нереальных – была не только поучительна, но и в высшей мере увлекательна; читалась с тем же задором, с каким император смотрел на жестокие гладиаторские бои, художник созерцал звезды, а поэт – глубины преисподней, где души, быть может, чище всяких других».

Спрашивается: интересна ли она была самому Ванечке?