В учебе Ваня уяснил для себя главное: сам не поверишь в свое творчество – никто не поверит. Особенно душные преподаватели, сборище птиц додо, почему-то до сих пор не вымерших.

Он ненавидел теоретические занятия: шел напролом, отрицал все возможные концепции, не понимал, зачем знать, как работали Мольер и Чехов, зачем тоннами читать пыльную классику и пытаться что-то анализировать, если можно творить с нуля, не засоряя голову лишним? Всем это доказывал – на словах. В особенности – профессору-хоббиту, как раз и преподававшему историю театра и ускоренный курс литературы, от которого кругом шла голова, а он все требовал и требовал. Ваня сам не знал, отчего настолько невзлюбил теорию: просто так или из-за хоббита, давшего пощечину после неудачного попурри.

– Иван, – говорил профессор-хоббит, тяжело вздыхая и похрустывая пальцами, когда Ваня вместо ответа на вопрос на экзамене принимался доказывать, что знать теорию ему вовсе не обязательно. Что профессор просто не верит в него, придирается, таит личную обиду, а так не положено. – Ну поймите вы наконец. Посредственный писатель, прежде чем сделать дешевенький рассказ, прочтет тридцать великих романов. Толстых, иногда почти без диалогов. Это везде работает. Думаете, сможете иначе?

– Смогу! – с жаром ответил Ваня, чувствуя спиной усталые взгляды одногруппников, ждавших своей очереди. – А давайте поспорим, а? Заключим пари! Что я поставлю такой этюд, что вы… Или нет, такую пьесу, что…

– Вам одного раза было мало? – Фраза вошла в тело Вани свинцовой пулей. Он вздрогнул. Профессор-хоббит устало цокнул, открыл зачетку, взял ручку, щелкнул колпачком. – А со студентами я не спорю. Жду на пересдачу.

Он захлопнул зачетку, передал Ване.

– Но…

– Никаких но! Вы не подготовились, ну будьте же мужчиной. – Профессор снял очки-авиаторы с запачканными стеклами. – И вообще, мой вам совет – будьте мужчиной почаще. Попробуйте, что ли, девушку завести, а не липнуть то к одной, то второй. Друзей не разменивать, когда они ваши идеи отвергают. Даже не друзей, наверное, приятелей. Все равно.

– А вот это уже не ваше дело. – Ваня схватил зачетку. Встал, со злостью отодвинув стул. – Не лезьте. Есть этика, в конце концов. Ваша, преподавательская…

– Вы не грубите. – Профессор-хоббит достал из чехла салфетку. Продолжил, не поднимая глаз: – Я ведь тут почти живу, работы-то много. Слышу, что вы говорите, что о вас говорят. Помочь ведь хочу. Хорошему творцу, Ваня, – он стучит кулаком по столу, – нужен крепкий моральный стержень. Чтобы о-го-го!

Девочки сзади засмеялись.

– У вас-то самого крепкий? О-го-го? – процедил Ваня сквозь зубы.

– А у меня и нет ваших амбиций. – Профессор-хоббит закончил вытирать очки. Пару раз моргнул. – Все, хватит припираться. Все равно забудете мой совет. Следующий!

Ваня вышел из аудитории, хлопнув дверью. Тут же пошел в туалет, пустил холодную воду, думал умыться, в итоге просто замер, вслушиваясь в журчание и думая. Вечно этот хоббит цепляется к нему, вечно говорит гадости – будто проклятый Полифем, видящий насквозь, ожил, добрался-таки! Но ничего – Ваня побеждал его во снах, побеждал в детских играх, победит и сейчас. Сколько курсов еще терпеть его?

И как бы ему отомстить?

Он рассказал обо всем Мальвине. Она, сперва решившая держать нейтралитет – не одобряла ни Ванину затею, ни слова профессора, – вскоре согласилась помочь. Вздохнула: «Вань, когда-нибудь тебе это все выйдет боком. Ну нельзя же вот так относиться пусть к тупой, но критике». Ваня приложил палец к губам: «Тсс! Поговорим об этом как-нибудь в другой раз. Этот душнила меня достал. Он вообще – ожившее чудовище из моих снов».

Пока они обсуждали это в «Одиссее Одиссея», луна светила издевательски ярко – просидели почти до закрытия, – и Ваня, то и дело поглядывавший на нее в окно, ежился, терял нить разговора. Мальвине приходилось щелкать пальцами и возвращать его в реальность. К концу вечера окончательно утвердился во мнении: сейчас он раз и навсегда уничтожит Полифема, не смыкающего лунный глаз и пославшего глашатая из плоти и крови, – мог бы найти кого поубедительнее!

Мальвина рассказала о слухах, отголоски которых доносились до Вани, но он не заострял на них внимания: что их пятидесятилетний профессор-хоббит крутит роман с какой-то двадцатилетней девицей – не своей студенткой, а кем-то со стороны. Девица по уши в него влюблена, или, уточнила Мальвина, хорошо играет роль ради денег, карьеры, поди разбери. Даже главные сплетницы-старшекурсницы толком не знают, своих проблем хватает.

– И что мне с этого? – возмутился Ваня, бессмысленно размешивая остывший кофе уже несколько минут. – Личное – не публичное!

– Да погоди ты, – закатила глаза Мальвина. – Слушай дальше, раз решил поиграть в графа-мать-твою-Монте-Кристо.

По слухам, хоббит договорился с лысеньким охранником: отстегивал ему приличные суммы, чтобы иногда, когда в институте не оставалась уже никого, но свет в окнах сторожевой еще горел, водить молоденькую избранницу в свой кабинет, запирать дверь на ключ и… остальное – в тумане. Только Мальвинины подружки, решив проверить слухи, как-то порылись в кабинете, пока профессор опаздывал, – нашли там оброненную ненароком губную помаду, казалось бы не дающую никаких наводок; а потом – использованный презерватив. Расстрекотали всем, посмеялись и замолчали – пусть балуется старик.

– Ага! – обрадовался Ваня. – Понимаю, куда ты ведешь!

– Я никуда не веду. Это твоя авантюра, Вань. Все еще говорю – дурацкая.

– Значит, крепкий моральный стержень? Посмотрим.

И Ваня, использовав все красноречие, которое смог наскрести, – а еще две красные купюры из заначки, – уговорил того же охранника разрешить остаться ему в институте на ночь. Наплел что-то про срочные репетиции, подготовку к экзаменам, невозможно раздражающих соседей по комнате. Спрятался в коридоре с телефоном наготове, дождался – думал, уснет! – профессора-хоббита и его девушку. Тайком, чуть не выдав себя громким чихом, сделал пару снимков – они как раз целовались, он задирал ее юбку. Когда дверь в кабинет захлопнулось, Ваня тихо ушел. Не хотел задерживаться. Этого хватит. Чтобы унизить – так точно.

Через день эти снимки висели по всему корпусу, лежали и в деканате, умело подтасованные под кучку отксеренных документов, и на столе у хоббита, рядом с Ваниной зачеткой. Когда в тот день Ваня встретился взглядом с профессором, понуро, скрестив руки за спиной, топавшим в деканат, то улыбнулся, присвистнул, чтобы на него обратили внимание, помахал рукой.

– Совести у вас нет, – шикнул хоббит прежде, чем закрыть за собой дверь.

– А вы докажите, что у меня, – отбился Ваня. – Моральный стержень, говорите?

– Так и будете ходить в дураках. – Хоббит потер переносицу. – Так ничего и не добьетесь. Потому что не умеете слышать горькую правду. Ни от кого.

– Идите уже к черту, блять! – сорвался Ваня. Слишком хоббит спокойный. Ваня ждал другого.

– Я-то пойду. – Профессор снял авиаторы, положил в нагрудный карман пиджака. – Как бы вы там не оказались.

Он сам, говорили, написал заявление об увольнении. Когда Ваня узнал – обрадовался, купил им с Мальвиной бутылку шампанского, но пить она отказалась. Он сам осушил половину, прямо из горла, и, захмелевший от победы над всеми ликами Полифема, показывал луне кулак, матерился на нее, кидался в небо камнями, пытаясь оставить фингал под глазом судьи совести. Уснул с уверенностью: все. Никакого больше Полифема.

Тот потешался над ним всю ночь, только хохоча над беспомощным: «Никто! Меня зовут Никто! Я обманул тебя! Почему ты не обманут?»

О профессоре-хоббите Ваня не слышал долго и мечтал, чтобы «долго» растянулось до «никогда». Но однажды увидел его фотографию в модном глянцевом журнале – лежал на соседнем столике «Одиссеи Одиссея», – зачем-то попросил у незнакомца почитать, тот только пожал плечами, кивнул. Ваня пробежался по тексту огромного интервью быстро, выхватил только заточенные слова: «увольнение», «начал жизнь заново», «все перестроил», «основа – моральный стержень», «помог сделать сценарий этому фильму», «пригласили поработать еще над парой картин», «в детстве вообще-то всегда мечтал делать кино», «сделал то, о чем всегда говорил студентам».

Во рту скопилось столько горечи, что хотелось плеваться. Вот он, Ваня, сидит и лелеет мечты о постановке, все прыгает и крутится; а вот поверженный им хоббит, все равно вставший с колен и сумевший чего-то добиться. Сделать так, чтобы о нем говорили. Получается, прав был профессор? Нет! Не был! Что он понимает! Ваня зачем-то купил журнал себе: дома прочитал внимательно, въедаясь в каждое слово. Искал упоминания себя. Не нашел. Ни одного. Даже намеков не было.

А он-то думал… Такое проклятый хоббит на всю жизнь запомнил. Нет, забыл, как дурной сон, ползущий утренней дымкой утра не с той ноги. Подружка его была рядом на фото – довольная, в дорогих с виду нарядах. Как только ей удавалось вить из него веревки?

Однажды, после первых ночей с Ларисой, Ваня вспомнил о ней.

Заплакал, проблевался и послал к черту.