Я давно заметил, что мои подмастерья, каждый из них, тянутся к чему-то своему, помимо основной работы в кузне. Это проявлялось по-разному, в мелочах, в том, как они проводили свободное время, когда думали, что никто на них не смотрит. Гракх, наш зелёный людоящер, мог часами стоять у горна, просто наблюдая за тем, как пляшет пламя, как металл нагревается до вишнёво-красного, а потом до ослепительно-жёлтого свечения, как он дышит, расширяясь и сжимаясь от жара. Он часто задерживался после окончания рабочего дня, когда мы с Аней уже уходили ужинать, и просил разрешения «ещё немного поковать». Я не возражал: парень был старательным, и его чешуйчатые лапы с длинными когтями на удивление ловко управлялись с молотом и клещами. А ещё он обожал парилку. Гракх проводил там минимум полчаса каждый вечер, когда мы топили баньку, выходя наружу с блаженным выражением на чешуйчатой морде, от которого пар валил столбом, а чешуя становилась мягкой и блестящей, словно полированная яшма. Он говорил, что это напоминает ему о доме, о тёплых болотах и горячих источниках, где он вылупился и провёл детство.

Ург Варг, напротив, был существом другого склада. Пустынный полуорк, выросший среди сухих ветров и раскалённых песков, он, казалось, должен был бы тянуться к прохладе и воде. Но нет: его страстью было дерево. Не металл, не камень, а именно дерево: тёплое, живое, податливое под резцом. Я впервые заметил это случайно, когда мы разбирали старые ящики из-под угля. Ург Варг подобрал обломок дубовой доски, покрутил в своих огромных, покрытых мозолями ладонях, а потом попросил у меня небольшой нож. Я дал ему старый резец, который уже не годился для тонкой работы по металлу, и забыл об этом. А через пару дней увидел на подоконнике маленькую фигурку волка: грубоватую, непропорциональную, но с таким характером, с такой экспрессией в изогнутой спине и оскаленной пасти, что я замер. Ург Варг вырезал её тем самым тупым резцом, просто потому что ему хотелось. С тех пор я стал подкидывать ему обрезки дерева: яблоню, вишню, дуб, даже кусок чёрного ореха, который мне отдал Василий в придачу к какой-то сделке. Полуорк никогда не просил, но всегда принимал с лёгким кивком, а потом исчезал на час-другой и возвращался с очередной фигуркой. Звери, птицы, какие-то абстрактные узоры, похожие на песчаные дюны. Он складывал их в старый сундук у своей койки, и когда я однажды заглянул туда (с его разрешения, разумеется), то увидел уже целую коллекцию: десятка два работ, каждая лучше предыдущей. Он учился сам, без всяких наставников, просто чувствуя дерево пальцами. Позже мы даже выставили их в лавку на продажу за скромную цену в медяки, почти всю прибыль мы отдавали полуорку. Ну, он и клак все обратно в сундук, ведь ему пока было все это незачем. А сейчас он активно помогал мне с обелисками, с каждым разом выписывая узоры все краше и искуснее.

Скарлетт была особой историей. Маленькая хобгоблинша оказалась существом невероятно любопытным и восприимчивым ко всему новому. Она, как губка, впитывала знания, наблюдая за мной и Аней. Особенно её привлекали две вещи: магия и ювелирное дело. С магией было сложнее: у неё не было сильного врождённого дара, однако все же какой-то да был, в отличии от меня, балбеса, и она компенсировала его слабость усидчивостью и дотошностью. Она могла часами сидеть над простейшим заклинанием, что я ей подкинул из нашего с Элиасом трактата «Рождение пламени: Агент и Энергия» второй версии, пытаясь уловить хотя бы искру под моими редкими наставлениями, и когда у неё наконец получилось (крошечный, с ноготь, огонёк на кончике пальца), она заплакала от радости. С ювелирным делом всё шло лучше. Её маленькие, с короткими коготками пальчики оказались идеальными для тонкой работы: полировки, шлифовки, закрепления мелких камней в гнёздах. Я стал поручать ей отделку готовых изделий, и она справлялась с этим так тщательно и аккуратно, что диву давался, гляна на те кольца, что прошли через её руки. А ещё она полюбила рисовать эскизы: садилась вечером с куском угля и старой бумагой и выводила замысловатые узоры, переплетения линий и завитков, иногда такие сложные и красивые, что я брал их за основу для наших лучших украшений.

Вот почему, когда я задумался о подарках для них, то решил подойти к этому не просто как к раздаче бонусов, а как к чему-то более личному. Не просто усилить их способности, а дать им инструмент для роста, для развития того, к чему у них лежит душа. Идея эта пришла мне в голову не сразу, а постепенно, пока я однажды вечером копал траншею. «Копарь Мк. 1»: с ним работа шла минимум в десять раз быстрее, если не напрягаться и не вкладывать много маны с кольчуги, чем обычной лопатой, и у меня было время подумать. А если поднапрячься, то и во все сотни раз.

Окопы выходили знатные: метром в глубину и сантиметров тридцать в ширину, ровные, с аккуратно подрезанными краями, как будто их вырыл не человек, а какой-то землеройный зверь. Земля здесь через пару дециметров вглубь становилась тяжёлая, глинистая, с вкраплениями мелкого камня, и пахла сыростью и чем-то древним, как будто хранила в себе память о тех временах, когда на этом месте ещё не было ни Аргониса, ни Королевства Серебряных Шпилей, а только дикие леса и болота. Я ритмично махал «Копарем» над грунтом, выворачивал комья, отбрасывал их в сторону, и в голове моей складывался план.

Для Скарлетт я решил сделать кулон. Не кольцо, не перстень — у неё и так уже были кольца, которые мы передали ей, а нечто более… женственное, что ли. Что-то, что можно носить на шее, близко к сердцу. Кулон — это не просто украшение, это символ, это знак внимания, и маленькая хобгоблинша, с её застенчивой улыбкой, заслуживала именно такого подарка. Я выбрал бронзу: не золото, не серебро, а именно бронзу — тёплую, медового оттенка, которая так хорошо сочеталась с цветом её кожи. И рубин — небольшой, но чистый, глубокого красного цвета, с той самой шестилучевой звездой внутри, которая проступает при правильной огранке. Рубин — камень страсти, огня, творчества, и он идеально подходил для того, что я задумал: усилить её талант к ювелирному искусству, её способность учиться, впитывать новое, становиться лучше с каждым днём.

Сама работа над кулоном не заняла у меня много времени благодаря моему «Кузнечному Жезлу». Я расплавил небольшой кусочек бронзы в тигле, добавив туда крошечную щепотку олова для прочности, и отлил заготовку в форме капли. Капля — символ воды, текучести, изменчивости, и в то же время — символ слезы, чистоты и искренности. Цепочка также была из той же бронзы. Пока металл остывал, я занялся рубином. Камень нужно было огранить особым образом: не просто придать ему форму, а сделать так, чтобы он фокусировал магическую энергию в одной точке, создавая резонанс с аурой владельца. Я использовал мелкозернистый песчаник и воду, медленно, круговыми движениями шлифуя каждую грань, пока рубин не засиял ровным, глубоким светом, как будто внутри него горел крошечный уголёк. Потом я вставил его в гнездо в центре капли, закрепил тонкими бронзовыми усиками, и наложил метку. Это была та же метка, что я использовал когда-то для колец отца, но с одним важным отличием: я направил её не на само мастерство, а на обучаемость ему. «+1 к таланту и обучаемости ювелирному искусству» — так я сформулировал это про себя. Желанием помочь, открыть ментальный канал, помочь сформироваться нейронный связям, через которые знание будет течь легче и быстрее.

Когда я закончил, кулон лежал на бархатной тряпочке и тихо сиял, отражая свет кристалла под потолком. Бронза была тёплой на ощупь, рубин переливался алыми искрами, а от метки исходило лёгкое, едва уловимое покалывание, как будто кто-то касался кожи кончиками пальцев. Я был доволен.

Для Гракха я выбрал наруч. Не просто кольцо на палец, а именно наруч — широкий бронзовый браслет, который надевается на запястье и плотно обхватывает его, не мешая движениям. У людоящеров ладони устроены иначе, чем у людей: пальцы длиннее, запястья толще, и обычное кольцо могло бы сидеть неудобно, хотя вроде бы и сидели. А наруч — это и защита, и украшение, и артефакт в одном флаконе. Я отлил его из той же бронзы, что и кулон для Скарлетт, но добавил чуть больше олова, чтобы металл был более жёстким и износостойким: всё-таки Гракх работал в кузне, где его руки постоянно контактировали с инструментами, молотами, заготовками. Наруч должен был выдерживать удары и трение, не теряя своих магических свойств.

Камень я выбрал болдер-опал — разноцветный камень с радужными переливами, которые вспыхивали при каждом движении, как северное сияние. Опал — камень огня и воды одновременно, камень контрастов, камень творчества и он идеально подходил для кузнечного ремесла, где огонь и вода встречаются в каждом изделии. Я вставил его в центр наруча, окружив четырьмя крошечными бронзовыми заклёпками, и наложил метку, аналогичную той, что была на кулоне: «+1 к таланту и обучаемости кузнечному искусству». Метка легла легко, почти радостно, как будто сам металл ждал этого и принимал зачарование с благодарностью.

Наруч получился массивным, но не грубым: я отполировал его до зеркального блеска, так что в нём можно было видеть собственное отражение, а по краям пустил тонкий гравированный узор — переплетение языков пламени и водяных струй, символ единства двух стихий, которые встречаются в кузнечном ремесле. Внутрення сторона же имело кожаное покрытие. Гракх, с его любовью к огню и парилке, должен был оценить.

С Ург Варгом всё было немного сложнее. Я долго думал, что именно ему подарить, перебирая варианты один за другим. Кольцо? Нет, у него тоже уже есть кольца. Ему нужно было что-то, что связано с его страстью к резьбе по дереву, что-то практичное и в то же время личное. И тут я вспомнил про его волосы.

Ург Варг был полуорком пустынного клана, и его шевелюра была предметом отдельного разговора. Густая, чёрная, жёсткая, как конская грива, она падала ему на лицо при каждом резком движении, мешая обзору. Он постоянно откидывал её назад рукой, заправлял за уши, но волосы всё равно лезли в глаза, особенно когда он склонялся над верстаком, вырезая очередную фигурку. Я несколько раз предлагал ему подстричься, но он каждый раз отказывался. Кажется, длинные волосы были для него чем-то важным, может быть, частью его культуры или семейной традиции, и я не настаивал.

И вот теперь меня осенило: заколка. Не простая, а артефактная, с камнем, который будет не только держать волосы, но и помогать ему в его увлечении. Я выбрал коричневую яшму — камень земли, стабильности, терпения. Коричневая яшма, в отличие от зелёной или красной, была скромной, неброской, с тёплым, древесным оттенком, который так хорошо сочетался с его кожей песочного цвета и чёрными волосами. Она напоминала мне старую, выдержанную древесину: ту самую, которую Ург Варг так любил резать.

Заколка получилась не сразу. Я перепортил две заготовки, пока понял, как правильно рассчитать длину и изгиб. Она должна была быть достаточно широкой, чтобы удерживать густую массу волос, но не слишком тяжёлой, чтобы не оттягивать их назад неестественным образом. В итоге я сделал её в форме изогнутого полумесяца, с небольшими зубчиками на внутренней стороне для лучшего сцепления, и вставил яшму в центр, закрепив её тонкой бронзовой оправой. Метка легла так же легко, как и на предыдущие артефакты: «+1 к таланту и обучаемости искусству резьбы по дереву». Я подержал заколку в руке, чувствуя, как от неё исходит спокойная, уверенная энергия, и представил, как Ург Варг будет носить её, откинув волосы назад, и как его резьба станет ещё более точной и вдохновенной.

Стоит отметить, что такой подход к зачарованию был для меня относительно новым. Раньше, когда я делал кольца для отца, я просто давал им прямой бонус к мастерству: «+1 к плотническому делу» означало, что отец будет работать чуть лучше, чуть точнее, чуть быстрее, пока кольцо заряжено. А тут была важная разница. Отцовское кольцо — простой, прямой бонус. Надел его — и руки будто сами знают, как держать рубанок, как вести стамеску, как чувствовать угол наклона волокон. Снял — и всё, мастерство ушло, остался только частичный опыт, полученный в ходе использования артефакта, но не весь. Это почти как костыль: пока опираешься — идёшь легче, но стоит отбросить…

А эти, новые…

Они работали иначе. Я почувствовал это сразу, как только начал вплетать заклинание в бронзу и камень. Метка для Скарлетт, та, что на обучаемость, требовала совсем другого подхода. Если представить, что обычное зачарование — это как налить воду в сосуд, то здесь мне приходилось не просто наливать, а создавать внутри этого сосуда целый механизм, что-то вроде маленькой водяной мельницы, которая будет крутиться сама, подхватывая поток и направляя его в нужное русло. Я не просто давал бонус, я создавал условие для роста, и это требовало куда больше маны, куда больше концентрации, куда более тонкого плетения.

Когда я работал над отцовским кольцом тогда, много месяцев назад я потратил на метку от силы десятую часть своего резерва, может, чуть больше, который тратил сейчас. Когда я закончил последний штрих на заколке Ург Варга, то почувствовал, что из меня будто выжали четверть или даже треть всей маны, что была в кольчуге. Я сидел, облокотившись на верстак, и чувствовал, как холодный воздух кузни обдувает мокрый лоб, как пальцы слегка подрагивают от напряжения, а в висках пульсирует тупая, ноющая боль: верный признак того, что я перерасходовал силы или позволил пройти через себя слишком большому и бурному потоку духа.

И тем не менее, даже несмотря на эту усталость, даже несмотря на дрожь в руках и головную боль, я чувствовал глухое, уверенное удовлетворение. Потому что я знал: оно того стоило. Эти артефакты не просто давали бонус — они учили. Надевая такой кулон, Скарлетт не просто становилась чуть лучшим ювелиром на час-другой, пока заряд не иссякнет. Она начинала быстрее схватывать, быстрее понимать, быстрее запоминать. Каждая ошибка, которую она совершала в процессе работы, откладывалась бы в её голове не как досадная помеха, а как урок, врезающийся в память с удвоенной силой. Каждый мой совет, каждый показ техники: всё это впитывалось бы в неё, как вода в сухую губку, не требуя повторений по десять раз. И это знание оставалось бы с ней навсегда, даже если она снимет кулон.

С Гракхом та же история. Наруч не сделает его великим кузнецом за один день, не превратит его лапу в инструмент божественной ковки, нет. Но каждый удар молота, каждый нагрев заготовки, каждая закалка клинка будет учить его чуть быстрее, чуть глубже, чем если бы он работал без артефакта. Его мышцы запомнят правильный угол, его глаза привыкнут различать оттенки каления металла, его чешуйчатые пальцы научатся чувствовать микроскопические дефекты в структуре стали: и всё это останется с ним навсегда. Артефакт не подменял талант, он ускорял его развитие.

И Ург Варг со своей заколкой… Полуорк, который никогда не учился резьбе у мастеров, который всё постигал сам, методом проб и ошибок, вырезая фигурку за фигуркой: он теперь получит не просто убранные с глаз волосы, а постоянный, молчаливый ускоритель его обучения, можно грубо сказать: репетитора. Каждый вечер, когда он будет сидеть у огня с куском дерева и ножом, его руки будут становиться чуть увереннее, его глаз — чуть точнее, его понимание формы и текстуры — чуть глубже. И через месяц, через год, через десять лет он оглянется назад и поймёт, что прошёл путь, на который без этого маленького кусочка бронзы и яшмы у него ушло бы в два, а то и в три, четыре раза больше времени.

В этом и была разница. Мои старые стихийные кольца работали как внешний источник силы: надел — ты сильнее, снял — ты практически прежний. Они были как оружие, которое берёшь в руку перед боем. А эти новые артефакты были как учитель, который стоит за спиной и тихо направляет твою руку, пока ты не научишься делать всё сам.

Я даже задумался на мгновение: а не переделать ли мне свои стихийные перстни по тому же принципу? Жар, хлад, земля, вода, ветер (всё, что сейчас давало мне прямой бонус к магии), что, если перенастроить их на обучаемость? Я представил, как каждый день, практикуя огонь, я бы учился быстрее, как каждая тренировка с водой давала бы мне в два раза больше опыта…

Дело было в том, что прямой бонус давал мне силу здесь и сейчас. Но если я сниму кольцо жара, мои способности к магии огня тут же катастрофически упадут. Без колец я чувствовал стихии гораздо слабее, как будто на уши надели толстые рукавицы. Но что-то всё же оставалось: тот опыт, что я накопил за месяцы тренировок, те знания, что я вычитал в книгах, та мышечная память магии, которая уже никуда не денется. Я не становился абсолютным нулём без колец, я просто терял свои усилители. А в боевой ситуации, в опасности, в моменте, когда нужно выдать максимум силы прямо сейчас, прямой бонус был критически важен. В общем, идея была заманчивой, но я пока отложил её на потом. Сейчас у меня было пока иных забот…

Я вручил подарки тем же вечером, когда мы сидели все дома после ужина. Аня была рядом, сидела на лавке у стены, поджав под себя ноги и закутавшись в тёплую шаль, и в её глазах плясали отблески светильников, пока она наблюдала за происходящим с лёгкой, понимающей улыбкой. Она знала, что я задумал (я рассказал ей о своей идее ещё когда только начинал плавить бронзу) и теперь ей явно было интересно увидеть реакцию.

Скарлетт, когда я протянул ей кулон на раскрытой ладони, сначала просто замерла. Её большие глаза расширились так, что стали похожи на два бронзовых блюдца. Она смотрела на рубин, на то, как в нём переливается свет, на каплевидную форму кулона, на тонкую цепочку, и губы её слегка приоткрылись, но она не произносила ни звука. Потом её маленькая, с короткими коготками ладошка медленно, почти благоговейно потянулась к украшению, и пальцы сомкнулись на цепочке с такой осторожностью, будто она брала не бронзу, а живую бабочку.

— Это… мне? — прошептала она, и голос её дрогнул.

— Тебе, — подтвердил я. — Носи. Он поможет тебе учиться быстрее. Ты и так схватываешь всё на лету, а с ним будешь просто молния.

Скарлетт поднесла кулон к груди, прижала его обеими руками, и на её лице расцвела такая улыбка, что, казалось, в кузне стало светлее. Она не пыталась скрыть радость, не пыталась сдержаться: хобгоблинша вообще была существом искренним, её эмоции всегда лежали на поверхности, как солнечные блики на воде. А потом она вдруг подалась вперёд и звонко чмокнула меня в щёку.

Я опешил. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, как прикосновение крыла бабочки, и от него пахло чем-то травяным и чуть сладковатым: наверное, тем отваром из луговых цветов, которым Скарлетт иногда ополаскивала волосы. Я моргнул, не зная, как реагировать, а Аня за моей спиной тихо прыснула в кулак.

«А ведь этому она полюбим у неё набралась, больше не у кого…»

Гракх, наблюдавший эту сцену со своего места, издал какой-то булькающий звук: кажется, это был смех. Его чешуйчатое лицо не могло передавать эмоции так же богато, как человеческое, но я уже научился различать оттенки его выражений: сейчас он был явно доволен и, кажется, чуть смущён за Скарлетт. Я поспешил вручить ему наруч, чтобы отвлечь внимание от собственного смущения.

Людоящер принял подарок с достоинством. Он не стал прыгать и улыбаться, как Скарлетт, но, когда я объяснил ему, что наруч делает, его глаза с вертикальными зрачками медленно моргнули двумя веками — жест, который я уже знал, как выражение глубокого удовлетворения. Он повертел браслет в лапах, оценивая баланс, провёл когтем по опаловой вставке, наблюдая за радужными переливами, и издал низкий горловой звук: что-то вроде «хрр-р-р», означавшее одобрение. Потом надел наруч на правое запястье, туда, где чешуя была чуть мельче и мягче, и несколько раз сжал и разжал кулак, проверяя, не мешает ли браслет движениям.

— Ххорошшо, — произнёс он с характерным акцентом, превращавшим слова в серию коротких щелчков и шипящих. — Сссидит. Плотно. Не сссполззает.

— И не будет, — заверил я. — Я рассчитывал размер по твоей руке, когда ты спал.

Гракх поднял на меня взгляд, и я на мгновение испугался, что он воспримет это как вторжение в личное пространство, но через секунду его чешуйчатая морда снова исказилась в подобии улыбки, и он коротко кивнул.

— Ххорошшо, — повторил он. — Умно.

Ург Варг был последним. Он стоял у дальней стены, скрестив руки на груди, и молча наблюдал за всем происходящим. Его тёмные коричневые, почти чёрные глаза, глубоко посаженные под массивными надбровными дугами, ничего не выражали. Полуорк вообще обычно (за редким исключением) был самым немногословным из всей троицы, и его эмоции приходилось читать по едва заметным признакам: по тому, как он чуть наклоняет голову, когда ему интересно, по тому, как его ноздри слегка раздуваются, когда он удивлён, по тому, как расслабляются плечи, когда он спокоен.

Я протянул ему заколку.

— Это для твоих волос, — сказал я. — И для твоего таланта.

Ург Варг взял её двумя пальцами (огромными, грубыми, с въевшейся в кожу древесной пылью) и поднёс к глазам. Он рассматривал её долго, очень долго, поворачивая так и сяк, изучая изгиб полумесяца, зубчики на внутренней стороне, бронзовую оправу яшмы. Яшма, кстати, в свете горна заиграла тёплыми, коричнево-золотистыми оттенками, как старая, выдержанная древесина, и я увидел, как уголок губ Ург Варга чуть дёрнулся.

— Заколка, — произнёс он низким, рокочущим голосом. — Для волос.

— Да. Ты же не хочешь их стричь, а они тебе мешают. А так — и волосы будут убраны, и резьба пойдёт легче. Она ускоряет обучение.

Полуорк молчал ещё несколько секунд. Потом поднял руки к голове, собрал свою дикую гриву в хвост, и одним движением защёлкнул заколку. Она легла идеально: я всё-таки не зря перепортил две заготовки, рассчитывая изгиб. Чёрные, жёсткие волосы теперь были стянуты назад, открывая лицо: высокие скулы, массивный нос с горбинкой (след давнего перелома), тяжёлую челюсть с выступающими клыками на нижней губе. Без падающих на глаза прядей он выглядел иначе: старше, суровее, но в то же время спокойнее.

— Спасибо, — сказал он наконец. И это короткое слово, произнесённое его глубоким, как колодец, голосом, весило нем мало. Потому что Ург Варг не бросался словами.