Тишь опустилась на хутор Громова тяжёлым, вязким покрывалом, когда последний отблеск света в окне жилого дома окончательно погас, растворившись в густой осенней тьме. Ночь наступала стремительно, словно кто-то невидимый опрокидывал над миром чернильницу, и густая, почти осязаемая темнота заливала всё вокруг: и поле с пожухлой травой, и редкие деревья у опушки, и саму кузню с пристройками. Звёзды, рассыпанные по небосводу тысячами голубоватых искр, давали слишком мало света, чтобы разогнать мрак, и лишь их медленное, непрерывное движение создавало ощущение, что само небо дышит, наблюдая за тем, что должно было вот-вот произойти.

Морт по кличке «Скряга», лёжа в траве и вглядываясь в темноту, чувствовал, как его сердце колотится где-то у самого горла, отдаваясь пульсацией в висках. Он ждал этого момента уже несколько часов, и каждый из них тянулся бесконечно, словно сама вечность решила поиграть с его нервами. Его маленькие, бегающие глазки следили за окнами дома, и когда последнее из них погасло, он начал отсчитывать про себя: один, два, три… Он досчитал до трёх тысяч шестисот (ровно час) и за это время ни одно окно не зажглось вновь, ни одна тень не мелькнула за забором, ни один звук не нарушил тишины, кроме далёкого уханья совы где-то в лесу. Хутор спал. Все его обитатели (и молодой кузнец, и его сестра, и их зверолюди-работники) должно быть, видели сейчас десятые сны, не подозревая, что их маленькому миру угрожает опасность.

— Пора, — прошептал Морт, и его голос, хриплый и напряжённый, прозвучал в тишине подобно шороху змеи, выползающей на охоту.

Он приподнялся на локтях, и остальные последовали его примеру. Лира, двигаясь с грацией хищницы, поправила тугую косу, перекинула её через плечо и достала из-за пояса тонкую полоску тёмной ткани. Клык, кряхтя, размял затёкшие плечи, а Грим, самый молчаливый из них, просто поднялся во весь рост, и его чёрный силуэт почти полностью растворился в ночи, будто он был не человеком, а сгустком самой тьмы. Все четверо, не сговариваясь, повязали на лица повязки — простые куски тёмной материи, оставляющие открытыми лишь глаза. Это была стандартная предосторожность для тех, кто промышляет тёмными делами (как и безликие черные плащи на них): если кто-то из жертв случайно проснётся и увидит их, то не сможет опознать. Хотя, если честно, в такую ночь разглядеть что-либо было почти невозможно без хорошего источника света.

Они двинулись через поле, через высокую по поя, траву, что уже начала жухнуть от осенних холодов. Морт шёл первым, сгорбившись так, что его фигура напоминала большой, кривой сук, и постоянно оглядывался по сторонам, выискивая возможную опасность. Лира следовала за ним, ступая почти бесшумно: её высокие сапоги на мягкой подошве не издавали ни звука, и даже трава, казалось, расступалась перед ней, не желая выдавать её присутствия. Клык двигался тяжелее, но тоже старался не шуметь, а замыкал процессию Грим: его чёрный плащ развевался за спиной, и если бы кто-то посмотрел на них со стороны, то, вероятно, принял бы их за призраков или злых духов, что, согласно местным поверьям, иногда выбираются из бездны за монолитами.

Через минуту они достигли забора — скорее символическая граница, чем реальная преграда. Морт, недолго думая, перемахнул через него первым, приземлившись с глухим стуком на утоптанную землю. Остальные последовали за ним, и вот уже все четверо стояли на территории хутора, в нескольких десятках шагов от отдельно стоящей пристройки у дороги: той самой мастерской, что служила и лавкой, и кузней.

— Вон она, — прошептал Морт, указывая кривым пальцем на тёмный силуэт здания. — Там всё, что нам нужно, внутри.

Мастерская, которую называли «Алая Подкова», представляла собой довольно внушительное для хутора сооружение: сложенное из грубого самана и укреплённое массивными деревянными балками изнутри, с широкими воротами для въезда телег и отдельной дверью для посетителей. Рядом с ней возвышался тот самый ветряк (большая бронзовая конструкция, что так впечатлила Морта ещё издалека), но сейчас его лопасти были неподвижны, и сам он казался спящим стражем, замершим в ожидании рассвета.

— Лира, давай, — скомандовал Морт, и женщина, кивнув, скользнула к двери.

Она двигалась так, словно всю жизнь только и делала, что вскрывала замки в темноте. Её тонкие, ловкие пальцы извлекли из поясного кошеля набор отмычек (маленьких, изящных инструментов, каждый из которых был любовно отполирован до блеска), и она принялась за работу. Замок на двери мастерской был добротным, но не слишком сложным: видно, хозяин не ожидал, что кому-то придёт в голову грабить кузню посреди ночи. Лире потребовалось всего несколько минут, чтобы справиться с ним: сначала один штифт, затем второй, третий, и вот уже механизм поддался с тихим, почти мелодичным щелчком. Дверь приоткрылась, и изнутри пахнуло теплом, металлом и чем-то ещё: каким-то едва уловимым запахом, похожим на озон после грозы.

— Готово, — прошептала Лира, убирая отмычки обратно в кошель.

Они вошли внутрь, стараясь не шуметь, и Клык, достав из заплечного мешка два факела (обычные, пропитанные смолой палки с паклей на конце), высек огонь с помощью кремня и кресала. Пара секунд, и факелы вспыхнули, разгоняя тьму и отбрасывая на стены пляшущие, причудливые тени. Один из них он оставил себе, другой передал Лире, и теперь их маленький отряд мог видеть то, что находилось внутри.

Первое помещение, в которое они попали, было лавкой. Небольшой, но аккуратно обустроенной комнатой, где покупатели могли ознакомиться с товарами и сделать заказ. Вдоль стен стояли деревянные стеллажи, на которых были разложены образцы продукции: несколько копий с разными наконечниками (от простых, ромбовидных, до более сложных, с зазубринами и крючьями), связки стрел и болтов, перевязанные кожаными ремешками, груда гвоздей разного размера, перевязанных джутом, от крошечных сапожных до массивных строительных, и несколько подков, аккуратно развешанных на деревянных колышках. В углу стоял круглый стол с тройкой табуреток. Всё это было добротно сделано, чувствовалась рука мастера, но ничего особо ценного здесь не было: обычный ширпотреб, который можно найти в любой кузне.

— Медь, — пробормотал Морт, презрительно скривившись.

Он подошёл к одному из стеллажей, взял в руки копьё, повертел его и бросил обратно.

— Дешёвка. Не за этим мы сюда шли.

Но Лира уже заметила кое-что интересное. Прямо у прилавка, где обычно сидел продавец, стояла небольшая деревянная тумба, вмонтированная прямо в прилавок и сливающаяся с ним в единый массив. Она сразу привлекла внимание Разбойницы. Она подошла к тумбе, присела на корточки и провела пальцами по крышке, нащупывая замок. Он был там — маленький, почти незаметный, но достаточно хитрый, чтобы простой вор не смог его вскрыть.

— Ну-ка, ну-ка, — прошептала Лира, и в её голосе прозвучал азарт.

Она снова достала отмычки и принялась за работу. Этот замок был сложнее первого: видимо, хозяин хранил здесь что-то действительно ценное. Но Лира была профессионалом, и через несколько минут её усилия увенчались успехом. Замок щёлкнул, крышка откинулась, и в свете факелов блеснуло серебро.

Внутри тумбы оказался мюнцкабинет — специальный органайзер для монет, разделённый на несколько отделений для медяков разного номинала, серебряников и, возможно, золотых. Сейчас в нём лежали в основном серебряные монеты: десятка три-четыре, не больше, но для них и это была неплохая добыча. Лира быстро пересчитала их, ловко перебирая пальцами, и присвистнула.

— Восемьдесят серебряников, — объявила она, и Морт, услышав это, оживился. — Плюс-минус пара монет. Уже неплохо.

Это уже компенсировало все его затраты на Грима. Однако, конечно же, его ожидания это пока не удовлетворяло, он пришел сюда, потратил время, усилия и подвергся риску не для того, чтобы сработать в ноль.

— Неплохо, — согласился Клык, заглядывая ей через плечо. — На хлеб и ночлег хватит.

Грим, стоявший у двери и следивший за тем, чтобы никто не вошёл, даже не обернулся. Ему было всё равно: его гонорар уже был оплачен вперёд, и эти восемьдесят серебряников деленные на четверых были лишь приятным бонусом, не более. Он ждал главного: того, ради чего они все сюда пришли.

— Этого мало, — спокойно прошептал Грим, — Мы пришли не за этим. Где золото? Где артефакты? Где всё то, о чём вы говорили? — Он повернулся к Клыку и Морту, и в его глазах блеснул недобрый огонёк.

Лира молчала, но была согласна.

— Должно быть в кузне, — спокойно ответил Клык, пожимая плечами. — Там, где они работают. Внутреннее помещение. Видишь дверь?

Действительно, в дальнем конце лавки была ещё одна дверь — массивная, обитая железными полосами, с большим, но довольно простым скорее символичным замком. Видимо, хозяин полагал, что если уж вор пробрался внутрь лавки, то эта дверь его не остановит, а если не пробрался, то и беспокоиться не о чем. Впрочем, логично, ведь это была лишь внутренняя дверь между разными помещениями. Морт, недолго думая, подошёл к ней и кивнул Лире. Та снова достала отмычки, но на этот раз работа заняла у неё всего пару секунд: замок был простым, почти примитивным, словно его ставили не для защиты, а для проформы.

— Готово, — сказала она, и дверь со скрипом отворилась.

Они вошли в кузню.

Это было большое, просторное помещение с высоким потолком и глиняно-каменным полом, утрамбованным до уверенной твёрдости. В центре одной из стен возвышался горн — массивное сооружение из огнеупорного кирпича с толстой бронзовой скобой, под которой виднелось три инкрустированных яшмы, сейчас холодное и тёмное, но всё ещё хранящее слабый запах угля и расплавленного металла. Рядом с горном стояла большая наковальня, а вокруг неё — несколько рабочих столов, заваленных инструментами: молотами, щипцами, зубилами, напильниками, свёрлами и множеством других приспособлений, названия которых знал только сам кузнец. У стен были разложены заготовки: бруски стали, меди, бронзы, олова, мотки проволоки, слитки. В углу стояла бочка с водой для закалки, а над ней, на деревянной балке, висели несколько готовых изделий: пара мечей, топор, наконечники для копий и что-то, напоминающее части доспеха. У другой стены стояло две доменные печи, облицованные бронзовым обручем, над которым виднелось три выделяющейся камней яшмы.

Но не это привлекло их внимание.

В углу кузни, в самом дальнем и тёмном, между горном и одной из печей, где свет от факелов почти не достигал, стоял мальчик. На вид ему было лет тринадцать, может, четырнадцать — не больше. Рыжие, слегка растрёпанные волосы обрамляли его лицо, а в голубых глазах, отражающих пламя факелов, не было ни страха, ни удивления — только холодное, спокойное ожидание. Одет он был в простую рабочую рубаху, на которую поверх была надета бронзовая кольчуга и кожаные штаны, но в руках, испещренных золотыми перстнями, держал то, что заставило сердца всех четверых налётчиков замереть на мгновение: в правой руке — огромный, инкрустированный золотыми жилами и драгоценными камнями молот, сияющий в свете факелов так, словно сам был источником света, а в левой — не менее шикарный серебряный посох, увенчанный, пульсирующими мягким светом, кристаллами.

— Что-то вы долго, — произнёс мальчик, и его голос, спокойный и уверенный, разнёсся по кузне подобно удару колокола. — Не за этим ли вы пришли, господа?

Он слегка приподнял молот и посох, намекая на сокровища, что держал в руках, и в этом жесте было столько иронии, что Морт на мгновение опешил. Но прежде чем он успел что-либо ответить, из другого угла, слева от входа, вышел сырой людоволк.

Это было существо, при виде которого у обычного человека кровь застыла бы в жилах: высокий, жилистый, с мощной грудной клеткой, покрытой густой серой шерстью, что топорщилась от напряжения. Его человеческая морда скалилась в оскале, обнажая ряды острых, как бритва, клыков, а медные глаза горели в темноте, отражая свет факелов. Одет он был в простую, но добротную одежду (кожаную безрукавку и штаны), а в руке держал грубоватый бронзовый нож, длинный и широкий, с зазубренным лезвием, что поблёскивало в неверном свете.

— Думали, вы уже не придёте, совсем, — прорычал людоволк, и его голос, низкий и вибрирующий, напоминал рык дикого зверя.

А из третьего угла, прямо напротив людоволка, вышел ящер. Он был рослым, даже выше людоволка на полголовы, и его зелёная, покрытая мелкой, гладкой чешуёй кожа в свете факелов отливала болотным оттенком, словно поверхность застоявшегося пруда в летний полдень. Чешуя была не однородной: на плечах, предплечьях и бёдрах она утолщалась, образуя естественные пластины, похожие на лёгкую броню, а на груди и животе становилась мягче и светлее, приобретая желтовато-кремовый оттенок. Его голова, крупная, с вытянутой мордой, напоминала помесь крокодила и варана: мощные челюсти, усеянные острыми, слегка загнутыми назад зубами, что виднелись даже когда пасть была закрыта, и глаза — зеленые, с вертикальными зрачками, что сужались и расширялись, улавливая каждое движение непрошеных гостей.

Одет он был в простую, но явно подогнанную под его нечеловеческую фигуру одежду: кожаный нагрудник, укреплённый бронзовыми заклёпками по краям, и такие же кожаные поножи, что защищали его мощные, слегка согнутые в коленях ноги. Ступни его были босы, и на них виднелись длинные, загнутые когти, что оставляли на глиняном полу кузни неглубокие царапины при каждом шаге. В правой руке он держал одноручную дубинку — грубое, но внушительное оружие, вырезанное из цельного куска какого-то тёмного, почти чёрного дерева, с утяжелённым навершием, в которое были вбиты бронзовые болты. Левую же его руку прикрывал щит — круглый, из толстой, многократно проклёпанной кожи, с бронзовым умбоном в центре, на котором была выгравирована какая-то грубая эмблема (горящая подкова). Ящер не рычал, не скалился, как людоволк; он просто стоял, чуть покачиваясь с пятки на носок, и его тяжёлое, хриплое дыхание вырывалось из ноздрей облачками пара в прохладном воздухе кузни.

— Да ужж, зажждалисссь мы вассс, — произнёс ящер, и его голос оказался неожиданно высоким для такого массивного существа: свистящий, с лёгким шипением, но при этом чёткий и хорошо поставленный, словно он долго учился говорить на общем языке. — Ещщё бы немного, и я бы усснул сстоя. А это, ззнаете ли, неудобно — колени ззатекают.