От комиссии вперёд вышла Тереза Ясный Поток. Её посох, увенчанный кристаллом чистейшего горного хрусталя, мягко стукнул о каменные плиты помоста, и этот звук эхом разнёсся над притихшей площадью. Архимагеса обвела взглядом собравшихся: её глаза, глубокие, как омуты, на мгновение задержались на каждом из участников, стоявших полукругом перед судьями. Лёгкий ветерок, казалось, всегда сопровождавший эту женщину, на секунду стих, словно сама природа затаила дыхание.

— Уважаемые мастера, гости и участники фестиваля «Мастер Пламени и Металла», — начала она, и её голос, чистый и звонкий, несмотря на кажущуюся хрупкость фигуры, разнёсся без всяких усилий, подхваченный магией, — комиссия завершила своё совещание. Мы готовы огласить результаты.

Она сделала небольшую паузу, и в этой паузе я услышал, как гулко забилось моё сердце. Василий Фёдорович, сидящий на трибунах, чуть подался вперёд, сцепив пальцы в замок. Ург Варг, как и Гракх стоявший чуть позади меня, перестал сканировать толпу и устремил взгляд на архимагесу.

— Тринадцатое место, — произнесла Тереза, и её губы чуть тронула едва заметная улыбка, — занимает мастер Агафон Пепельный с его занимательным кинжалом «Шёпот Ночи».

Агафон — невысокий ремесленник с крысиным лицом и бегающими глазками, побагровел и что-то забормотал себе под нос. Его кинжал: кривой клинок с тусклым аметистом в рукояти, который, по задумке автора, должен был погружать цель в сон, но на деле лишь вызывал лёгкое головокружение и тошноту.

— Двенадцатое место… — продолжала Тереза, и с каждым названным именем моё напряжение росло.

Она называла имена одно за другим, сопровождая каждое кратким пояснением. Где-то хвалила за оригинальность идеи, где-то — за качество исполнения, но отмечала недостатки: нестабильность чар, слабый отклик маны, недолговечность. Её голос звучал ровно и беспристрастно, как у судьи, зачитывающего приговор. Я слушал, затаив дыхание, и с каждым новым именем, которое не было моим, внутри меня росло странное, тревожное чувство — смесь надежды и страха.

— Пятое место… — Тереза сделала паузу, и я почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой узел. — Занимает мастер Грегор с его «Перчатками Каменной Хватки».

Грегор, коренастый мужчина с темно-русой бородой, шумно выдохнул и кивнул. Он выглядел скорее облегчённым, чем разочарованным. Его перчатки, усиливающие физическую силу носителя до уровня огров, были хороши, но грубоваты в исполнении, и он сам это знал.

А я всё ждал. Четвёртое, третье, второе, первое. Меня ещё не назвали. Значит, я в четвёрке? Сердце колотилось где-то в горле. Мельников бросил на меня быстрый взгляд, в котором читалось: «Ну же, Яр, давай!».

И тут Тереза замолчала. Она стояла на помосте, опираясь на свой посох, и смотрела прямо на меня. Её взгляд был долгим, изучающим, и в нём читалось что-то, чего я не мог понять. Серебристые глаза, казалось, просвечивали меня насквозь, видели каждую мою мысль, каждую эмоцию. Я замер, не в силах отвести взгляд. Время растянулось, как патока.

«Ну всё», — пронеслось у меня в голове. — «Четвёртое место. Она смотрит на меня, потому что сейчас назовёт моё имя. Четвёртое. Не призовое, конечно. Но с первого раза, в моём возрасте, против таких мастеров… Это всё равно достижение. Четвёртое место на Королевском Фестивале — это уже заявка. Это уже имя. А главное — я показал, на что способна „Алая Подкова“. И „Эхо Магии“ теперь у всех на слуху. Заказы пойдут, цены можно будет поднять… Да, четвёртое место — это хорошо. Это очень хорошо».

Но Тереза вдруг резко отвела взгляд. Её глаза скользнули в сторону, и она произнесла, и её голос прозвучал всё так же ровно и бесстрастно:

— Четвёртое место занимает мастер Фредерик из Домена Вечных Дубравий с его «Луком Закатного Горизонта».

Я замер. Что?

По толпе пробежал удивлённый гул. Кто-то ахнул. Кто-то зашептался.

«Фредерик? Тот самый блондин в серебристой тунике, что стоял сейчас слева от меня, метрах в десяти?» — я скосил взгляд.

Его лицо, до этого хранившее выражение надменного превосходства, вытянулось. Он явно ожидал услышать своё имя в тройке лидеров, а тут — четвертое место. Его пальцы, унизанные перстнями, сжались в кулаки.

— Комиссия отметила изысканность работы, — продолжала Тереза, и её голос звучал теперь чуть громче, перекрывая шум толпы. — Исключительное качество дерева, точность наложения чар, элегантность формы. «Лук Закатного Горизонта» — это, без сомнения, произведение искусства. Однако…

Она не успела договорить. Потому что Фредерик вдруг сделал шаг вперёд.

— Прошу прощения, уважаемая архимагеса, — произнёс он, и его голос, хотя и звучал вежливо, был полон яда. — Но я не могу согласиться с таким решением.

Тереза замолчала. Её бровь чуть приподнялась. На площади воцарилась тишина. Даже ветер, казалось, затих ещё сильнее, прислушиваясь.

— Я уважаю комиссию и его величество, — продолжал Фредерик, и каждое его слово было пропитано фальшивой почтительностью, — но я не понимаю, по каким критериям меня поставили ниже некоторых других участников. — Он повернулся и указал пальцем прямо на меня. — Например, ниже этого юноши. Его работа — грубая, топорная, лишённая всякого изящества. Его меч — это просто кусок металла с камнем и рунами. Да, он работает, но где же искусство? Где красота? Фестиваль «Мастер Пламени и Железа» всегда ценил гармонию формы и содержания, а тут…

Я почувствовал, как кровь прилила к лицу. Грубая? Топорная? Мой меч? Мой «Клинок Агнбера», над которым мы корпели, вкладывая в него труд, душу, магию и знания? Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Но я молчал. Я понимал: если я сейчас открою рот, всё станет только хуже. Мне нужно держать лицо. Нужно быть выше этого. Да, на самом деле, он был в чём-то прав.

Но Фредерик не унимался. Он продолжал говорить, размахивая руками, тыча в меня пальцем, призывая толпу в свидетели. Его голос становился всё громче, всё визгливее. Блондин требовал пересмотра результатов, намекал на предвзятость комиссии, на то, что «какой-то безродный выскочка» не может стоять выше «потомственного мастера из Домена Вечных Дубравий». Площадь загудела. Кто-то из зрителей начал выкрикивать с места, поддерживая то его, то меня, то комиссию. Фестиваль, ещё минуту назад бывший образцом порядка и торжественности, стремительно превращался в балаган.

И тогда Тереза ударила посохом о камень.

Звук был такой, будто раскололось само небо. Низкий, вибрирующий гул прокатился по площади, и в тот же миг с посоха сорвалась волна чистейшей, концентрированной магии ветра. Воздух вокруг Фредерика сгустился, стал плотным, как вода, и обрушился на него сверху, прижимая к каменным плитам, точно зарвавшуюся букашку. Блондин рухнул на колени, а затем и вовсе распластался на земле, хватая ртом воздух.

— Довольно!

Голос Терезы прогремел над площадью, и в нём больше не было ни мягкости, ни беспристрастности. Это был голос архимагесы, существа, чья сила измерялась целыми небольшими армиями. Её глаза сияли серебром, и от этого сияния по спине у меня побежали мурашки. Она медленно, шаг за шагом, приближалась к распростёртому на земле Фредерику, и каждое её движение было исполнено такой мощи, что, казалось, сам воздух дрожал.

— Наглец, — произнесла она, и её голос звучал теперь тихо, почти вкрадчиво, но от этого становился только страшнее. — Мы решили умолчать об этом, чтобы не позорить имя твоего рода и осколка. Однако такую наглость нельзя оставлять без ответа.

Фредерик попытался что-то сказать, но давление ветра было так велико, что он не мог выдавить ни звука. Только хрипел и сучил ногами по камням.

— Раз уж ты сомневаешься в решении нашего совета во главе с его величеством Эдмундом II, — продолжала Тереза, останавливаясь в двух шагах от него, — я скажу это во всеуслышание. Ты специально пытался скрыть от нас дефекты твоего лука с этим твоим пафосным названием.

По толпе прокатился вздох. Дефекты? Скрыл?

— Обычный человек, — Тереза сделала паузу, и её губы изогнулись в горькой усмешке, — нет, даже средний маг попросту не смогут пользоваться твоим луком. Они рискуют получить травму души и остаться инвалидами на всю жизнь. Потому что твой артефакт абсолютно ненасытен. Он требует постоянной подпитки. Мало того, в своём голоде, на каждый выстрел ему требуется просто огромное количество духовных сил. — Она склонила голову набок, разглядывая лежащего перед ней человека, как энтомолог разглядывает редкое насекомое. — Даже я смогла бы сделать из него от силы четыре выстрела, прежде чем упасть в обморок.

Тишина стояла такая, что я слышал, как бьётся моё собственное сердце. Фредерик перестал дёргаться и замер, уткнувшись лицом в камень. Тереза, казалось, хотела добавить что-то ещё, но вдруг резко замолчала.

Потому что за её спиной что-то изменилось.

Я почувствовал это раньше, чем увидел. По спине пробежал жар, как будто кто-то открыл дверцу огромной печи. Воздух вокруг помоста словно задрожал, искажая очертания предметов. И аура (могучая, древняя, пылающая жаром, как горнило) на мгновение накрыла всё пространство площади. Это была не просто магия. Это была сила, перед которой меркла даже мощь Терезы.

Эдмунд II встал со своего места.

Бывший король, старик в простой одежде, что всё это время сидел в центре судейского стола и казался лишь обычным пожилым человеком на пенсии, поднялся на ноги. И в этот момент все, у кого был хоть какой-то опыт в магии, почувствовали: этот человек — не просто старый монарх. Это — легенда. Это — один из сильнейших магов и воинов Королевства Серебряных Шпилей. Его аура была подобна солнцу: жаркая, всепроникающая, не терпящая возражений.

Тереза вздрогнула. Её серебристое сияние померкло, словно свеча на ветру. Давление ветра, прижимавшее Фредерика к земле, исчезло так же внезапно, как и появилось. Архимагеса медленно выпрямилась, опустила посох и обернулась к бывшему королю. Её лицо, только что пылавшее праведным гневом, теперь выражало смущение и… стыд?

— Прошу прощения, — произнесла она, и её голос снова стал тихим и мягким, как у той девушки, что приветствовала гостей фестиваля. — Я позволила эмоциям взять верх. Это недостойно моего звания и моего положения.

Она поднялась обратно на помост, к судейскому столу, и заняла своё место, склонив голову. Эдмунд II улыбнулся. Его улыбка была тёплой, почти отеческой, и от неё напряжение, висевшее в воздухе, начало рассеиваться.

— Я принимаю ваши искренние извинения, уважаемая Тереза, — произнёс он, и его голос звучал тихо и спокойно, как шелест листвы. — Каждый из нас иногда позволяет чувствам одержать верх. Особенно когда речь идёт о справедливости.

Он перевёл взгляд на Фредерика, который уже поднялся на ноги и теперь стоял, пошатываясь, отряхивая свою серебристую тунику. Его лицо было бледным, а в глазах читался страх. Только теперь он, кажется, осознал, что перешёл черту.

— Ваше величество, я… — начал он, пытаясь вставить слово.

Но Эдмунд II поднял ладонь. Всего один жест и блондин замолчал, будто ему заткнули рот кляпом. Бывший король даже не посмотрел на него. Он обвёл взглядом площадь, задержался на мне, на других участниках, и заговорил. Его голос, несмотря на тихий тон, разносился далеко, достигая каждого уголка площади.

— Поскольку мастер из Вечных Дубравий не согласен с решением комиссии, — произнёс он, и в его интонации мне почудилась лёгкая, едва уловимая насмешка, — то так и быть. Мы его изменим. — сделал старик небольшую паузу.

— Мастер из вечных Дубравий, вы дисквалифицированы, пожалуйста, будьте так добры: заберите свой артефакт и немедленно покиньте королевский сад.