Естественно, в «сухой» категории фестиваля мы не принимали участия. Я прекрасно отдавал себе отчёт, что моих навыков, даже с небольшим бонусом в виде магических печей и горна на «+1 к качеству», было откровенно недостаточно для того, чтобы тягаться с мастерами, которые посвятили этому делу всю жизнь. Григорий Железнов, мой покойный учитель, возможно, и смог бы выставить достойную работу, но я был ещё слишком молод в кузнечном ремесле, слишком неопытен, чтобы даже помышлять о конкуренции на таком уровне. Да и, честно говоря, сама идея «сухой» работы (без зачарований, без магических эманаций, на чистом мастерстве и качестве материалов) требовала такого филигранного владения молотом и огнём, до которого мне было ещё расти и расти.

Зато мы смогли посмотреть на конкурсантов и их изделия, и вот тут я дал себе волю: разглядывал, изучал, впитывал каждую деталь с жадностью человека, который понимает, насколько ему повезло оказаться в этом месте. Мы с Гракхом и Ург Варгом заняли места на зрительской трибуне — деревянном помосте, сколоченном специально для фестиваля и украшенном гирляндами из яблоневых ветвей и выкованных из железа цветов. Трибуна была заполнена людьми: кузнецы, подмастерья, дворяне, купцы, просто зеваки: все они толкались, перешёптывались, тыкали пальцами в сторону выставленных лотов. Я сидел, положив руки на колени, и чувствовал, как во мне закипает тот особенный, почти детский восторг, который всегда охватывал меня при виде хорошей работы.

Изделия, выставленные на конкурс, поражали воображение. Тут были и мечи: клинки самой разной формы и размера, от коротких гладиусов до длинных полуторных мечей, каждый со своей геометрией, со своим балансом, который угадывался даже на расстоянии. Я видел, как один из мастеров держал в руках узкий, слегка изогнутый клинок с долом, идущим почти по всей длине, и объяснял комиссии, что сталь для него была выплавлена из особой руды, добытой в шахтах дварфов на севере. Другой конкурсант демонстрировал массивный двуручный меч с широким лезвием и тяжёлым навершием в виде головы волка: работа была грубоватой, но в ней чувствовалась первобытная, звериная мощь. Щиты тоже были представлены в изобилии: круглые, каплевидные, прямоугольные башенные, с умбонами разной формы, с окантовкой из меди, бронзы, серебра или стали. Один щит, особо запомнившийся мне, был сделан из цельного куска какого-то тёмного дерева с вкраплениями металлических пластин, образующих сложный геометрический узор. Топоры (от лёгких метательных топориков до огромных секир на длинных рукоятях) висели на специальных стойках, и их лезвия тускло поблёскивали в свете дворцового кристалла, пробивавшегося сквозь листву яблонь. Были здесь и булавы, и кистени, и даже несколько шестопёров, хотя до главного шедевра в этой категории я тогда ещё не добрался взглядом.

Но, пожалуй, самым впечатляющим разнообразием отличались доспехи. Они были разложены на манекенах, расставлены на подставках, и я, позже проходя вдоль рядов, чувствовал себя так, словно попал в музей воинского искусства. Кожаные доспехи, сотканные из редких видов животных: я узнал шкуру саламандры по её характерному оранжево-красному оттенку и мелкой, почти змеиной чешуе, соседствовала с кирасой из бронзы, натёртой до солнечного блеска. Были здесь и доспехи из коры древних деревьев: я видел нагрудник, сделанный из пластин окаменелого дуба, которые были подогнаны друг к другу с такой точностью, что казались единым целым. Материал был тёмно-коричневым, с глубокими, почти чёрными прожилками, и от него веяло чем-то древним, словно он помнил ещё те времена, когда мир был молод. Рядом стоял манекен в доспехе из кожи какого-то магического зверя: чешуя переливалась всеми оттенками синего и зелёного, а на плечах были закреплены наплечники, явно вырезанные из панциря гигантского насекомого. Стальные доспехи тоже присутствовали в изобилии: от, казалось, простой, но надёжной кольчуги до полных латных гарнитуров с сложными сочленениями, которые позволяли воину сохранять подвижность, несмотря на тяжесть металла. Хотя понятное дело, простая кольчуга бы не смогла попасть на этот конкурс.

Разумеется, все эти доспехи были комбинированными и композитными в той или иной степени, однако какой-то материал всё равно был чаще основным. Я обратил внимание, что многие мастера использовали кожу или древесину не потому, что не могли позволить себе сталь, а потому, что эти материалы сами по себе обладали уникальными свойствами и часто были дороже самой качественной стали. К примеру, кожа саламандры была практически невосприимчива к обычному огню, а кора древнего дуба, по слухам, могла выдержать удар даже зачарованного клинка. В общем, далеко не факт, что, если броня соткана из кожи или древесины, она будет хуже стальной. Да, по сути, это были магические материалы, в той или иной степени. Однако, если зачарование не применялось (а именно такова была суть «сухой» категории), то всё это относили именно сюда. Магия, заключённая в самом материале, не считалась зачарованием в традиционном смысле; она была его неотъемлемой частью, как цвет глаз или запах цветка. И это, признаться, заставляло меня задуматься о том, насколько же глубоко магия пронизывает этот мир, если даже некоторые деревья и звери здесь пропитаны ею насквозь.

А в этот раз участников было ещё больше, чем в прошлом году. Я помнил предыдущий фестиваль, на котором мы с Григорием выставляли «Пламя Королей» — наш церемониальный клинок, занявший предпоследнее место, но всё же привлёкший внимание старого короля Эдмунда II. Тогда в «сухой» категории участвовало, кажется, около трёх десятков мастеров или даже меньше. Теперь же, окидывая взглядом ряды столов и стендов, я насчитал где-то четыре десятка, если не больше. Люди прибыли со всех концов королевства и из-за его пределов, чтобы показать своё мастерство. Я слышал обрывки разговоров на разных языках, видел лица, несущие черты далёких земель: высокие скулы северян, смуглую кожу южан, коренастые фигуры дварфов, которые, впрочем, держались особняком и что-то бурно обсуждали на своём гортанном наречии.

И судя по спискам, которые были вывешены на большой деревянной доске у входа в яблоневый сад, в следующий этап также должно было прийти больше конкурсантов: тринадцать, против двенадцати в прошлом году. Я внимательно изучил этот список, водя пальцем по строчкам, выведенным каллиграфическим почерком на дорогом пергаменте. Имена были мне по большей части незнакомы, но некоторые я, кажется, узнавал: тех, о ком слышал от Григория, читал в гильдейских вестниках или видел в прошлом году. Конкуренция обещала быть жестокой, и я мысленно порадовался, что смогу лицезреть множество диковинных и могущественных артефактов своими глазами.

И в этот раз главой комиссии был знакомый мне старый король: Эдмунд II, отец нынешнего правящего короля Освальда I. Я сразу узнал его, хотя он и изменился за прошедший год. Эдмунд II сидел в высоком кресле, установленном на небольшом возвышении, и его фигура, некогда статная и величественная, теперь казалась какой-то усохшей, сгорбленной. Его волосы, и без того седые, стали совсем белыми, как первый снег, а лицо избороздили глубокие морщины, которых я раньше не замечал. Говорят, в прошлом году умер его питомец-энфилд (легендарное существо с телом лисы и крыльями орла, которое служило символом королевской династии на протяжении многих поколений), и здоровье бывшего короля от печали также пошло на убыль. Я слышал эти разговоры ещё в прошлом году, но тогда не придал им особого значения. Теперь же, глядя на старика, я видел, что слухи были правдивы: печаль действительно поселилась в его глазах, тех самых глазах, которые год назад загорелись интересом при виде нашего клинка.

Однако сегодня он был тут, среди нас. Эдмунд II, несмотря на свой возраст и потерю старого друга, нашёл в себе силы прийти на фестиваль и возглавить комиссию. Он сидел, опираясь на резной посох из чёрного дерева, и его взгляд медленно скользил по рядам выставленных работ. Рядом с ним стояли другие члены комиссии (важные господа в дорогих одеждах, мастера-оружейники с седыми бородами, представители гильдий), но все они, казалось, находились в тени этого старика, который когда-то правил королевством.

Мне было интересно, не сошла ли моя метка за год. Та самая магическая метка, которую я нанёс на церемониальный клинок «Пламя Королей» — клинок, занявший предпоследнее место на предыдущем фестивале, после чего его тут же выкупил у нас Эдмунд II. Я помнил тот момент до мельчайших подробностей: как старый король подошёл к нашему стенду, как его глаза загорелись интересом, как он взял клинок в руки и долго разглядывал пламенный рисунок и рубины, вделанные в рукоять. Тогда эта сделка сильно помогла моему мастеру, Григорию, дала ему средства, чтобы расплатиться с долгами и вдохнуть новую жизнь в нашу кузню, в «Алую Подкову». Но она же и запустила ту печальную цепочку событий, которая в конечном счёте привела к его смерти. Я до сих пор помнил, как отец Ани…

Теперь же, стоя здесь, в яблоневом саду, я чувствовал, как эта старая рана снова ноет в груди.

Но, возвращаясь к моим мыслям: возможно, магическая метка на «Пламени Королей» всё ещё жива и действует. Ведь на клинке было множество рубинов (крупных, тёмно-красных, почти кровавых), и я теперь понимаю, что тогда мне не показалось, как эти драгоценные камни высасывали из меня все соки. Я помнил то ощущение: холод, расползающийся по телу, слабость в коленях, головокружение, словно сама жизнь утекала из меня через кончики пальцев. Теперь, обладая куда большими знаниями о магии и о своём даре, я понимал, что рубины, вероятно, служили накопителями маны (духа), и моя метка могла сохраниться благодаря им до сих пор. Мне было бы интересно когда-нибудь увидеть этот клинок снова, проверить, жив ли ещё тот крошечный отпечаток моей души, который я оставил в нём год назад.

Время шло. Комиссия во главе со старым королём медленно обходила все лоты, останавливаясь у каждого стенда, задавая вопросы мастерам, разглядывая изделия с придирчивостью, достойной лучших экспертов. Я наблюдал за ними со своей трибуны, и Гракх рядом со мной тихо урчал, явно заскучав от долгого ожидания. Ург Варг, напротив, сидел с каменным лицом, но я видел, как его глаза внимательно следят за каждым движением комиссии: орколюд явно понимал в оружии куда больше, чем можно было предположить по его грубой внешности.

Наконец, после долгих обсуждений, которые велись вполголоса за закрытыми дверями небольшого шатра, установленного специально для комиссии, было принято решение. Победителем стал Иван Молот со своим подмастерьем. И когда я увидел его изделие, я сразу понял, почему выбор пал именно на него.

Это была могучее оружие — булава, а точнее, шестопёр, или пернач, как его иногда называли. Однако это был не простой шестопёр: его рукоять была выточена из осквернённого древнего древа с далёкого осколка, полного опасных топей, так, по крайней мере, гласила табличка, прикреплённая к стенду. Я слышал об этих топях: говорили, что они пропитаны тёмной магией, что деревья, растущие там, впитывают в себя эманации бездны и становятся проводниками проклятий. Древесина, из которой была сделана рукоять, имела неестественный, почти чёрный цвет с болотно-зелёными прожилками, которые, казалось, слабо светились в тени. На ощупь она, должно быть, была холодной и влажной, как кожа змеи.

Но самое впечатляющее было в его боевой части: шесть толстых шипов-болтов, расходящихся в стороны, каждый из которых был выкован из серебрёной стали и заточен до бритвенной остроты. Эти шипы образовывали классическую форму шестопёра, но между ними, в промежутках, были сделаны вставки из различных драгоценных, полудрагоценных и, вроде бы, почти обычных чёрных камней. Чутка позже я подошёл ближе, чтобы разглядеть их, и мои глаза разбежались от этого изобилия.

Чёрный турмалин, который также называли шерлом, был вставлен в центр каждого промежутка: его глубокий, матово-чёрный цвет, казалось, поглощал свет. Рядом с ним располагался гагат — камень, который, как я знал, считался мощным оберегом от тёмных сил. Морион, или чёрный кварц, дополнял композицию, его кристаллическая структура едва заметно мерцала, когда на него падали лучи света. Обсидиан (вулканическое стекло, чёрное и блестящее) был вставлен в виде небольших пластин, обрамляющих другие камни. И наконец, на рукояти, там, где она соединялась с боевой частью, висело несколько мелких камешков со сквозной дырой — так называемые «куриные боги», которые в народе считались оберегами от сглаза и нечистой силы.

Да, некоторые из этих камней были весьма хрупки. Тот же обсидиан мог расколоться от сильного удара, а гагат был мягок и легко царапался. Однако смысл был в другом: все эти камни, как и серебро, должны были изгонять и отпугивать нечисть, а также отражать проклятия. Я вспомнил то, что читал в книгах Элиаса: чёрный турмалин, согласно старым трактатам, обладал способностью поглощать тёмную энергию; гагат использовался в ритуалах очищения; морион служил проводником для изгнания злых духов. А серебро и вовсе было известно, как металл, враждебный любой нежити и порождениям тьмы. Таким образом, все эти материалы работали в синергии.

Таким образом, и темные миазмы древня нейтрализовались для владельца, направляя их исключительно на противника, накладывая галлюцинации и помутнение рассудка. Я живо представил себе картину: вот воин, вооруженный «Грозой Нечисти», вступает в бой с группой противников, и те, едва попав под удар, начинают видеть несуществующих врагов, набрасываться друг на друга в слепой панике, их разум затуманивается, и они становятся легкой добычей. А в случае столкновения с нежитью или иными проклятыми созданиями, наносил им огромный урон из-за серебра и присутствия камней. Сама суть этих материалов, их глубинная, почти алхимическая враждебность к порождениям тьмы, превращала каждое попадание в акт изгнания, в удар, разрывающий саму ткань неестественного существования. Это оружие было не просто куском металла на палке, это был продуманный, выверенный инструмент истребления, созданный с пониманием того, с чем именно ему предстоит сражаться.

И это все без зачарования, а каков же был потенциал? Если дать это грамотному рунному кузницу или архимагу, специализирующемуся в данной области, на перековку, то эффект для нечисти будет ужасающим. Я позволил себе на мгновение представить, как опытный рунолог наносит на перья шестопёра тончайшую вязь знаков, усиливающих изгоняющие свойства, как архимаг вплетает в саму структуру древня нити очищающего света или концентрированной тьмы, которая будет пожирать себе подобных. От этой мысли у меня по спине пробежал холодок. Потенциал «Грозы Нечисти» был поистине колоссален, и, возможно, именно это, а не только текущее совершенство, и оценила комиссия.

Заслуженное первое место, этот шестопёр побил бы нас в «сухой» категории, если бы участвовал в предыдущем году. Да, я мог признать это без зависти, с холодной рассудительностью мастера. Наш клинок, с его изящным, словно танцующим пламенем, клинком, с его тонкой работой и благородными пропорциями, был, пожалуй, изысканнее. В нём чувствовалась душа художника, стремление к эстетическому идеалу. Работа, проделанная Григорием, была тоньше, в ней было больше ювелирной точности, больше внимания к гармонии линий. Но что толку в утончённости, если на ристалище выходит грубая, первобытная сила и сминает её одним ударом? Материалы «Грозы Нечисти» были не просто впечатляющими: они были дьявольски эффективны, они были подобраны с прагматизмом воина, а не с тщеславием придворного оружейника. Иван Молот, должно быть, вложил в это большую часть своих средств и связей, возможно, он даже готовился к конкурсу весь год или два. Я представил, как он, здоровенный, угрюмый мужик, обходит скупщиков редких минералов, как торгуется за каждый камень, как его худой подмастерье часами полирует серебряные шипы, как они вместе, в дыму и жаре кузни, выковывают этот шедевр по каждой конкретной детали отдельно, вкладывая в него не только мастерство, но и душу, и надежду на победу. И всё же, он добился своего: первое место в «сухой» категории, и я искренне похлопал ему, находясь с Гракхом и Ург Варгом на зрительской трибуне.

Мои ладони несколько раз звонко ударили друг о друга, и этот звук слился с общим гулом одобрения, прокатившимся по трибунам. Гракх, сидевший справа от меня, лениво хлопнул парой когтистых лап, его вертикальные зрачки сузились, наблюдая за реакцией толпы. Слева от меня возвышался Ург Варг; орколюд не хлопал, он просто одобрительно кивнул своей массивной головой, скрестив на груди мускулистые руки. Его карие глаза, в которых обычно читалась лишь суровая сдержанность, на мгновение блеснули уважением. Я проследил за его взглядом: Иван Молот обычно суровый коренастый мужчина, раскрасневшийся от гордости и смущения, принимал награду из рук старого короля Эдмунда II. Подмастерье Ивана, тот самый долговязый парень с вечно потными волосами, стоял чуть поодаль, нервно теребя край своего кожаного фартука и сияя так, словно это его объявили наследным принцем.

Пернач имел простое и прямолинейное имя: «Гроза Нечисти». Имя, которое не нуждалось в толковании, которое само рассказывало свою историю. Оно звучало как приговор, как обещание неминуемой гибели для всех тех тварей, что прячутся во тьме за пределами защитных монолитов. Я снова посмотрел на оружие, которое теперь держал в руках старый король, и с новой силой ощутил тот трепет, который испытывает любой кузнец при виде истинного шедевра. Это было не просто оружие, возможно, это была легенда, выкованная из тьмы, серебра и камня, и я был свидетелем её рождения.