Я хотел отправить Аню с Сергеем обратно, а самому пойти вслед за авантюристами, на что получил резкий отказ моей сестры. Всё было как прежде: куда ты — туда и я. Ощущение было тяжёлым и вязким, как застывший на раскалённой наковальне смоляной воздух перед первой выплавкой. Глядя на Аню, на её упрямо сжатые губы и твёрдый, почти горящий вызовом взгляд, я понял: спорить — значит терять драгоценное время. Её воля, откованная смертью отца, потерей дома и борьбой за место в этом чёртовом мире, а также, возможно, страхом новой потери, была прочнее хорошей стали. Спорить с ней было всё равно, что пытаться перерубить наковальню деревянным клинком: бесполезно и глупо.

Я перевёл взгляд на Сергея: Серый Коготь стоял чуть в стороне, его звериные медные глаза безошибочно считывали обстановку. Я кивнул ему, и слова вышли тихими, отрывистыми, но чёткими:

— Сергей. Твоя задача — Аня. Ни на шаг от неё. Стрела летит — ты становишься щитом. Копьё направлено на неё — ты становишься стеной. Если опасность станет слишком высокой, если поймёшь, что не сможешь справиться, — хватай её и убегай. Даже если будет пинаться и кричать, даже против её воли. Понял?

Зверочеловек медленно, с той самой степенной серьёзностью, что была ему свойственна, кивнул одним движением. Ни слова, но в этом кивке была вся клятва. Он подошёл к Ане и занял позицию чуть сзади и слева, готовый в любой миг шагнуть вперёд или оттащить её назад. Аня бросила на меня быстрый, колючий взгляд, но не стала протестовать.

И мы двинулись: не побежали сломя голову, как Глеб, а быстрым пошли, почти бесшумным шагом, каким ходили с Тарасом по осенней листве, выслеживая добычу. Лес сомкнулся над нами. Свет, ещё недавно пробивавшийся сквозь редкую листву на прогалине, стал жидким, зеленовато-оранжевым, как вода в лесном омуте. Воздух, кажется, охладился на пару градусов и ещё больше приобрёл запах влажной гнилушки да прелых листьев.

Аня быстро нашла интересный след: её острые и цепкие глаза сразу выхватили из мха и хвои неровный, широкий след: отпечаток подошвы грубого гоблинского башмака, а рядом с ним виднелась капля тёмной, почти чёрной крови. Охотница присела на корточки, провела пальцами по мху, подняла голову и жестом показала направление на запад, северо-запад, в самую чащобу.

Мы шли, прислушиваясь. Лес молчал, но это была не тишина, а напряжённое, выжидающее молчание. Птицы не пели, бурундуки не шуршали в подлеске. Все живое затаилось, чувствуя приближение крови.

Через пару минут мы наткнулись на первое тело: гоблинс лежал лицом вниз, раскинув руки, словно обнимая землю. Из его спины, чуть левее позвоночника, торчал арбалетный болт. Медный наконечник и половина древка ушли внутрь под острым углом. Смерть была не мгновенной: судя по положению тела, он бежал, когда снаряд настиг его, и пробежав ещё какое-то расстояние гоблин рухнул вперёд.

Это был точный, смертоносный выстрел на бегу, в движущуюся цель, сквозь деревья. Однако Варвара не остановилась, чтобы вытащить болт: значит, спешила, понимала, что её товарищам может быть нужна помощь. Это говорило о многом: о её навыках, выучке и опыте.

Я опустился на колени рядом с остроухим телом. От него тянуло резким, звериным запахом, смешанным с медным душком крови. Взявшись за древко, я почувствовал, как оно слегка подалось в ране. С крепким, но аккуратным усилием я довольно легко вытащил болт наружу. Древко вышло со звуком, похожим на шлёпок влажной глины. На острие и на первых сантиметрах древка остались кусочки плоти и сгустки тёмной крови. Я быстро вытер основную грязь о мох, потом достал из кармана небольшой, не самый чистый, но сухой лоскут от старой рубахи и аккуратно, чтобы не испачкаться и не пораниться отравленным грязным лезвием, обернул болт в ткань, затем сунул за пояс. Медный болт — не деревянный, не каменный и не костяной, ценился больше и стоил не мало. Верну владельцу при случае.

В это время Аня и Сергей уже двинулись дальше, выслеживая следы: сломанная ветка кустарника, примятая трава. Варвара не стала скрывать свой путь: ей было не до того.

Вскоре мы уже почти бежали: передвигаясь значительно быстрее, чем до этого. Тихие звуки, долетавшие до нас, не сулили ничего хорошего: далекие, искажённые расстоянием выкрики Глеба, голоса Данилы и Мирона, резкий, пронзительный свист, который мог быть либо чье-то командой к действию, либо звуком стрелы. И скрежет, стук металла о камень и дерево.

В конце мы замедлились и вышли на край ещё одной прогалины почти бесшумно. Лес здесь был иным: более древним и сумрачным царством. Стволы вековых дубов и сосен, чьи кроны сплетались где-то на недосягаемой высоте в сплошной тёмный шатёр, почти не пропускали свет. Земля была покрыта толстым ковром прелых листьев и хвои, в котором тонули даже наши шаги, а также усеяна причудливыми, мощными, как вены на теле дракона, корнями, вылезающими на поверхность и снова уходящими вглубь. Воздух стоял тяжёлый, сырой, пахнущий вековой плесенью.

И посреди этого мрачного великолепия разворачивалась картина, от которой у меня похолодела кровь: Данила и Мирон лежали неподалёку друг от друга, среди корней. Живы ли? Было непонятно: движения не было, но и лужи крови вокруг них, слава всем богам, что есть и которых нет, не было видно. Хотя быть может это лишь в полумраке и на таком расстоянии. Данила лежал на боку, копье валялось неподалеку. Мирон — на спине, его сумка с травами покоилась рядом, рассыпав своё содержимое.

Глеб стоял спиной к огромному, в три обхвата, дубу. Его лицо, обычно самоуверенное и развязное, было искажено гримасой животного страха и боли. Правая рука висела плетью, из разорванного рукава капала алая кровь, окрашивая мох под его ногами. В левой он сжимал свой меч, но хватка была неровная и отчаянная. Перед ним полукругом стояло с десяток гоблинов. Нет, это были уже не те жалкие твари с прогалины. Эти были также, как и та тройка, шире в плечах, их серо-зелёные лица были испещрены шрамами, а в узких жёлтых глазах горел не просто голод, а жестокость. Их оружие сверкало в редких лучах света: не просто заострённые палки, а настоящие копья с отполированными каменными наконечниками, у двоих даже были небольшие, но крепкие щиты из плотно сплетённых прутьев и кожи.

Они не бросались в атаку всем скопом. Они медленно, синхронно сжимали кольцо, тыкая копьями и вынуждая Глеба отбиваться, теряя последние силы, и пятиться. Это была не драка, а травля. За спиной товарищей с копьями, метрах в пятнадцати, виднелись ещё трое гоблинов-лучников: с короткими, кривыми, но явно исправными луками из тёмного дерева и рога. Они не стреляли: стояли и смотрели, перешёптываясь, их скрипучий смех доносился до нас. Они были уверены, абсолютно уверены в победе и им явно некуда было спешить, гоблинсы наслаждались моментом, растягивая агонию своей добычи.

Глеб отступил ещё на шаг, его пятка упёрлась в корень. Одним отчаянным взмахом он отбил копьё, направленное в его горло, но другое прошлось царапиной по кожаной кирасе, оставив глубокую борозду. Лучник позади него, словно играя, все же, натянул тетиву и выстрелил. Костяная стрела с сухим стуком вонзилась в древесину могучего дуба, в сантиметре от его головы, и завибрировала, издавая тонкий, насмешливый звон. На лице Глеба не осталось ничего, кроме чистого, первобытного отчаяния. Он понимал, что конец близок, и что его смерть будет долгой и мучительной.

В этот миг моя рука уже потянулась к рукояти «Клинка Ангбера». Аня беззвучно сняла свой лук с плеча, и её пальцы нащупали колчан. Сергей издал глубокий, низкий рык где-то в груди, и его рука плавно достала «Примулу» из ножен.

Но вмешаться мы не успели: справа, из-за массивного корня другого древнего дерева, выросла, точнее, вылетела, огромная тень. Это был Добрыня, однако не тот Добрыня, что смеялся и шутил в компании младших товарищей, на сей раз это было само воплощение ярости и битвы. Его лицо, обычно добродушное, было искажено звериным оскалом, а глаза горели холодным белым огнём. Он приземлился прямо в центр полукруга гоблинов, аккурат напротив своего командира, и его здоровенная секира описала в воздухе широкий, сокрушительную дугу.

Эффект был мгновенным и ужасающим. Два гоблина, стоявшие ближе всех, просто рассыпались на ветки и кожу с кровавыми ошметками: каменные наконечники их копий, вместе с кусками костей и внутренностей, разлетелись в разные стороны. Третий, с щитом, попытался прикрыться, но секира ударила по краю щита с такой силой, что тот разлетелся на щепки, а самого гоблина отбросило, как тряпичную куклу, с хрустом сломавшегося позвоночника. Круг вокруг Глеба рухнул, гоблины в панике отпрянули, загорланив от неожиданности и страха.

И в ту же долю секунды, как по чьей-то немой команде, на одной из низких, толстых ветвей сосны, прямо над лучниками, материализовалась другая тень: Варвара. Она свисала одной рукой, как какая-то хищная летучая мышь. Девушка отпустила её и плавно приземлилась на землю и коротким, резким движением вонзила свой отравленный кинжал в боковую часть шеи ближайшего лучника. Зеленокожий захрипел, из его рта брызнула пенистая, чёрная кровь, и он рухнул вниз, задев перед смертью своего напарника. Тот ошеломлённо обернулся, и в этот миг в его грудь, чуть ниже ключицы, с чётким, глухим звуком вонзился отравленный медный арбалетный болт.

Гоблинский строй, их уверенность, их игра: всё это рассыпалось в один миг. Четверть их отряда уже полегла, однако их всё ещё было много. И шок от неожиданной контратаки уже проходил. Оставшиеся гоблины с рёвом и визгом, но уже более организованно, стали перегруппировываться. Те, что были с Глебом, отступили к лучникам, которые теперь, наконец, начали стрелять: три стрелы просвистели в сторону Добрыни. Одна застряла в его кожаной куртке, две отскочили.

Варвара откатилась за ствол дерева и перезаряжала свой арбалет, её лицо было сосредоточенным и яростным, а движения быстрые и точные.

Мы не могли просто стоять и смотреть. Я взглянул на Аню, она встретила мой взгляд и кивнула коротко и понятно. Её глаза горели тем же холодным огнём, что и в трактире «Золотой Якорь», когда она считала чужие деньги и планировала свои манёвры в лесу с Тарасом. Сергей издал ещё один тихий рык, его тело напряглось, как пружина. Я вытащил «Клинок Ангбера» из ножен. Сталь, отмеченная моими рунами, холодно блеснула в сумраке леса.