Вечерний лес, западнее хутора Громова. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь кроны, уже начинал редеть: день клонился к вечеру. Воздух был густым от запаха прелых листьев, древесной коры и чего-то едкого, что тянуло от гоблинского лагеря впереди. Я стоял за широким стволом дуба, прижавшись спиной к шершавой коре, и наблюдал. Рядом, буквально в паре шагов, притаилась Аня: её дыхание было ровным, но я чувствовал напряжение в её плечах. Мы оба молчали.

Впереди, метрах в двадцати, на небольшой прогалине виднелась жалкая конструкция из кривых веток, грязной шкуры и мха — гоблинский шалаш. Он был кособоким, словно его возводили наспех и в темноте. Перед входом, присев на корточки и держа в руках дубину и примитивный щит, сидел гоблин-часовой. Он был тощим сутулым и с бледно-зелёной кожей, покрытой грязью и ссадинами. Одежды на нём практически не было: только лохмотья и тряпья на бёдрах, да и те были так изорваны, что больше напоминали верёвочные обвязки. Его уши, длинные и заострённые, будто нервно подёргивались, ловя звуки леса. Он что-то тихо бормотал себе под нос на своём гортанном языке, переминался с ноги на ногу и косился то в одну, то в другую сторону.

Команда авантюристов подошла бесшумно. Добрыня, массивный как каменный столб, замер у ствола справа от меня, его секира была поднята и готова к активным действиям. Данила с копьём присел ниже, почти вжавшись в землю, его взгляд был сосредоточен и холоден. Мирон, самый молодой, держал в руках пращу и уже закладывал в неё гладкий камень размером с куриное яйцо. Варвара же… Варвару я потерял из виду секунд десять назад. Она просто растворилась в лесу, словно тень.

И вот тогда к Ане пригнувшись подкатил лидер их команды. Он шёл осторожно, но в его движениях читалась не как опытная скрытность, а скорее, как какая-то нарочитая и плавность, словно он хотел произвести впечатление и позировал перед съемочной группой в кустах. Правая рука его лежала на рукояти меча, что был ещё в ножнах: пальцы обхватывали эфес уверенно, почти любовно. Он слегка наклонил голову, приблизившись к моей сестре почти вплотную, так, что я услышал тихий шелест его дыхания: глеб явно не оставил попыток флиртовать с ней, даже несмотря на обстановку вокруг.

— Красиво, правда? — прошептал он ей почти на ухо какую-то несуразицу, кивая в сторону лагеря. — Один шалаш, один дурак с палками: это будет быстро.

Аня даже не повернула головы, только её челюсть слегка сжалась, и я заметил, как она чуть отодвинулась от него. На её лице мелькнуло что-то среднее между шоком и брезгливостью: словно она только что наступила босой ногой в навоз. Взгляд её оставался направлен вперёд, на гоблина, но в уголках губ появилась едва заметная складка презрения. Она молчала, не говорила ни слова, но весь её вид кричал: «Отвали».

Глеб этого либо не заметил, либо проигнорировал: он выпрямился, расправил плечи, пригладил свои светло-русые, чуть вьющиеся волосы, убирая их назад ладонью. Затем, словно петух на току, расправил грудь, подмигнул Ане с самодовольной улыбкой и просто вышел на открытое пространство.

Он не крался, не пытался подобраться незаметно: нет, он вытащил меч из ножен (сталь слегка зазвенела в вечерней тишине) и пошёл вперёд неторопливо, вальяжно, словно прогуливаясь по главной улице Аргониса. Меч он держал в правой руке, слегка отведя в сторону, клинок поблёскивал в косых лучах света. Спина прямая, подбородок приподнят, на лице красовалась довольная, почти блаженная улыбка хищника, который увидел добычу и знает, что она никуда не денется.

Я почувствовал, как Аня напряглась ещё сильнее. Её пальцы сжали лук так, что костяшки побелели. Шок на её лице сменился чем-то более резким: презрением, смешанным с разочарованием. Она явно не ожидала такого идиотизма, я тоже.

Команда авантюристов была вынуждена последовать за своим лидером. Добрыня качнул головой, словно говоря «ну ты даёшь», но тем не менее поднял секиру и двинулся следом, широко расставляя ноги, чтобы не хрустнуть веткой. Данила вздохнул так тихо, что я едва расслышал, и пошёл чуть левее, держа копьё наготове. Мирон замер на месте, его лицо выразило чистое недоумение, но он продолжал держать пращу в руках, готовый к выстрелу.

Варвара, тень где-то позади нас перед тем как двинуться, остановилась на мгновение, повернула голову в сторону Глеба и приложила ладонь к лицу: жест был полон негодования и усталости, словно она сказала: «Господи, ну зачем я с вами связалась».

— Бл*дь… — тихо выдохнула тень где-то позади нас сквозь зубы.

Потом она шагнула в сторону, вбок, влево, в гущу деревьев, и вновь растворилась. Один шаг и её не стало: я видел только лёгкое колыхание листвы, а затем и оно затихло.

Однако гоблин-часовой не сразу заметил опасность. Он продолжал ковырять землю одной из палок, бормотать что-то себе под нос, и только когда Глеб подошёл метров на десять, зелёнокожий дёрнулся, поднял голову и замер: его маленькие, жёлтые, налитые кровью глаза расширились, уши встали торчком, рот приоткрылся, обнажив кривые, гнилые зубы. Даже этот монстр был в шоке от наглости человека впереди него.

Глеб подошёл ещё ближе: слишком быстро, слишком уверенно, слишком неожиданно для бедняги. Гоблин даже не успел толком среагировать: он только вскинул свои жалкие палки и гортанно гекнул что-то на своём языке — «Гак! Гак-гак!» — короткий, испуганный крик, предупреждение для своих, но крик обречено оборвался на полувздохе.

Мечник шагнул вперёд, развернул корпус и нанёс удар: движение было резким, почти небрежным, он даже не вложил в него всю силу, просто выставил меч вперёд, используя инерцию своего быстрого шага. Клинок вошёл в грудь гоблина с глухим хрустом, пробив рёбра и мягкую ткань. Зелёнокожий дёрнулся, его глаза вылезли из орбит, из горла вырвался булькающий хрип: кровь (тёмная, почти чёрная) брызнула на траву. Кора с дубинкой выпали из его рук, он попытался схватиться за клинок, но пальцы соскользнули по стали, оставив на ней красные полосы. Глеб выдернул меч одним движением, и гоблин упал на землю, немного подёргиваясь в конвульсиях.

Но звуки были услышаны, из шалаша донеслось громкое, гортанное завывание: «Гррр-ак! Гррр-ак!» — несколько голосов разом. Ткань на входе дёрнулась, раздался топот ног. С другой стороны прогалины, метрах в пятнадцати от шалаша, из кустов выскочил ещё один гоблин: такой же тощий, с дубиной в руках, его лицо было перекошено от страха и ярости одновременно. Он закричал что-то пронзительное и бросился вперёд, размахивая дубиной.

Он не пробежал и трёх шагов. Из тени деревьев слева от него мелькнуло что-то тонкое и быстрое — отравленный медный арбалетный болт. Он вошёл ему в шею сбоку, чуть ниже уха, с таким звуком, словно кто-то ткнул палкой в мокрую глину. Гоблин захрипел, схватился за горло, его шаги сбились, он споткнулся и рухнул лицом вперёд, дёргаясь и булькая что-то себе и нам напоследок. Через несколько секунд его движения и проклятия прекратились.

Почти одновременно из шалаша начали выбираться остальные. Все вооружены чем попало: камни, дубины, одна ржавая, погнутая железка, похожая на обломок меча. Они кричали, орали на своём языке, но в их голосах слышалась не ярость, а паника. Они не атаковали, а пытались понять, что происходит и что им с этим делать.

И тут прямо над шалашом, откуда-то из-за деревьев, в воздухе мелькнула массивная тень. Вскоре секира Добрыни, описывая дугу, врезалась в крышу шалаша с таким грохотом, что я почувствовал вибрацию даже на расстоянии.

Ветки лопнули, словно сухие прутья, шкура разорвалась пополам, каркас из кольев просто взорвался во все стороны щепками и обломками. Один гоблин, что был прямо под ударом, не успел даже крикнуть: секира разрубила его пополам, от плеча до бедра, разбрасывая внутренности и кровь на землю. Остальных отбросило «взрывной» волной из обломков: щепки впились в кожу, в глаза, в горло. Один гоблин выкатился из-под развалин, зажимая руками лицо, из которого торчали длинные деревянные занозы. Другой выполз на животе, волоча за собой сломанную ногу, из которой торчала кость.

Третий остался стоять на ногах, хотя левое плечо его было рассечено обломком, и кровь текла ручьём. Он попытался бежать, сделал два шага — и тут же получил камнем по лбу.

Мирон метнул камень в него из пращи с такой силой, что гоблин отлетел назад, словно его ударил невидимый кулак. Камень попал ровно между глаз, оставив вмятину в черепе. Гоблин упал, его глаза закатились, из носа потекла кровь: он дёргался, но уже не вставал.

Оставшиеся двое: те, что смогли выползти живыми из обломков шалаша, наконец-то поняли всю тщетность своего положения. Их крики стали пронзительнее, выше, почти визгом. Они развернулись и побежали в лес, прочь от прогалины, на запад, подальше от людей. Один хромал, второй бежал нормально, но спотыкался из-за паники и поврежденного лица.

Мирон прицелился и метнул ещё один камень. Тот попал в ногу убегающему, чуть ниже колена. Гоблин взвыл, его нога подломилась, и он упал, катясь по земле. В это момент из кустов выбежал Данила с копьём наготове: он быстро подошёл к упавшему, замахнулся и ударил. Копьё прошло сквозь спину зелёнокожего, пригвоздив его к земле. Остроухий дёрнулся ещё раз, хрипло выдохнул и затих.

Последний продолжал бежать, и он уже почти скрылся в чаще: его силуэт мелькал между стволами. На его лице читалась почти человеческая надежда: гоблинс поверил, что сможет уйти, что ему повезёт, что его не догонят…

И тут из тени в поле зрения остроухого всего на мгновение появился отравленный бронзовый кинжал.