Всю ночь сон был глубоким и безмятежным, пока не наступило то странное состояние между сном и явью. Сначала мне стало сниться, будто я лежу под прессом в кузне, а Гракх неустанно качает меха, нагнетая жар. Дышать стало тяжело, грудь сдавило невидимой тяжестью, а по телу разлилась неприятная, липкая жара. Мозг, ещё наполовину отданный сновидениям, пытался найти логику:

«Неужели кристалл сегодня с утра так раскочегарился? Или я до полудня проспал?»

Инстинкт самосохранения, настойчивый и требовательный, всё же выдернул меня из объятий сна. Я застонал, пытаясь перевернуться набок, но не смог. Вес на груди был вполне осязаемым. Я медленно, с трудом разлепил веки, засыпанные сном. И тут же замер.

Прямо на моей груди, спала маленькая фигурка. Чёрные уши-треугольники расслабленно прижались к голове, покрытой таким же тёмными, пушистыми волосами. Длинный хвост был обёрнут вокруг неё самой, как меховой шарф. Она дышала ровно и глубоко, и с каждым её вдохом и выдохом её лёгкое тельце чуть приподнималось и опускалось на моей грудной клетке. От этого зрелища (дикого, неожиданного и до неприличия мирного) у меня в голове на мгновение воцарилась полная тишина. Я боялся пошевелить даже мизинцем, чтобы не вспугнуть эту хрупкую, доверчивую картину.

Именно в этот момент я боковым зрением уловил движение в дверном проёме. Медленно, стараясь не шевелить головой, я перевёл взгляд.

В приоткрытой двери, словно тень, стояла Аня. Она была одета в простую домашнюю рубаху и юбку, а её каштановые волосы были аккуратно заплетены в косу. На её лице не было ни удивления, ни беспокойства: только огромное, сияющее умиление, которое она едва сдерживала. Увидев, что я проснулся и заметил её, она быстро прижала ладонь ко рту, но из-под неё всё равно вырвался тихий, сдавленный смешок. Потом она подняла указательный палец к губам, изобразив преувеличенное «тсссс», но её глаза при этом все равно смеялись. Развернувшись на пятках с грацией кошки, не издав ни звука, она скользнула вниз по лестнице, оставив за собой шлейф тихой, довольной девичьей радости и озорства.

Я остался один на один с ситуацией. Правила были универсальны для всех вселенных, их я усвоил ещё в прошлой жизни: если кошка избрала тебя местом для сна, твоя миссия — сохранять неподвижность до победного конца. Твои желания, потребности, онемевшие конечности — ничто не имеет значения. Ты — живой, тёплый матрас, и от тебя требуется только одно: не шевелиться. Ирония судьбы была в том, что теперь это правило применялось к человекоподобному существу, но, судя по всему, её кошачья натура была сильнее.

«Хмм, если сравнивать по весу, то можно считать это взрослым мейн-куном?»

Прошло несколько долгих минут. Я лежал, глядя в потолок, чувствуя, как тепло от маленького тельца проникает сквозь рубаху, и пытаясь дышать как можно тише и ровнее.

И тут одно из чёрных ушек дёрнулось, будто наконец почувствовав мой дискомфорт. Потом второе. Они навострились, повернулись как локаторы, уловив, должно быть, изменение в ритме моего дыхания или сердцебиения. Золотистые глаза медленно открылись: в них не было паники, лишь ленивое, сонное любопытство. Она не спрыгнула, не зашипела. Медленно, с кошачьей грацией, она вытянула передние лапки, потянулась, её коготки на секунду вылезли и спрятались обратно (еще одна черта, что досталось ей от её звериной части). Затем девочка села прямо на моей груди, поджав под себя задние лапы, и уставилась на меня. Её взгляд был пристальным и изучающим, без тени страха и сомнений.

Наконец-то я смог вдохнуть полной грудью, хотя тяжесть с груди никуда не делась, просто сменила свою форму, жара тоже поутихла. А вот что делать дальше — я не имел ни малейшего понятия. Язык заплетался. В конце концов, я просто растянул губы в неловкую, скорее защитную улыбку и выдавил из себя хриплое:

— Доброе… утро.

Её реакция была мгновенной и настолько неожиданной, что мой мозг на секунду отключился для перезагрузки.

— Я вольновалась, мням, — проговорила она, почти выпалив.

Её голос был тонким, с характерной сиповатостью, а произношение искажалось: «волновалась» превратилось в «вольновалась», а в конце добавилось это кошачье «мням», которое могло означать что угодно. Но смысл был ясен как день.

Я застыл. Не просто опешил: я онемел. Все мои мыслительные процессы встали в тупик перед этой простой, прямой констатацией факта, произнесённой тем, кого я всё ещё подсознательно считал диким, неговорящим и травмированным ребенком или зверьком. В комнате повисла густая, неловкая тишина. Я смотрел на неё, она — на меня. Казалось, эта пауза длится вечность.

Прервала её, конечно же, она сама. Словно осознав, что сказала слишком много, или просто ей наскучило молчание: она резко, чуть ли не сердито, добавила:

— Бользе тьак не дьелай, — и её золотые глаза сверкнули упрёком.

Она не отводила взгляда, и в её позе читалась напряжённая серьёзность. Моих мозгов хватило только на то, чтобы улыбнуться ещё более неловко и пробормотать:

— Постараюсь…

Ответ последовал незамедлительно, с лёгким, но явным шипением:

— Не сьтяльайся, а не дьелай! Шиии…

И на последнем шипящем звуке, похожем и на кошачье недовольство, и на человеческое «ш-ш-ш», она ловко развернулась. Её хвост мелькнул в воздухе, «лапки» бесшумно коснулись половиц, и через мгновение она исчезла в дверном проёме, растворившись в полумраке лестницы. От неё не осталось ни звука, ни стука когтей, ни шороха. Будто явилась мне только что не она, а её призрак.

Я лежал ещё с минуту, переваривая произошедшее. «Волновалась». «Больше так не делай». И имя я так и не спросил. Вернее, даже мысли такой не возникло: настолько я был выбит из колеи.

С трудом поднявшись с кровати, я подошёл к окну в своей комнате. Рассвет только-только начинал красить небо на востоке бледно-розовой полосой.

Пока я разглядывал пробуждающейся день, в голове непрошено всплыли обрывки недавних событий, а также мысли скорого будущего: моих планов на ближайшие дни. Пора было вставать, умываться, завтракать и приступать за работу: новый день ждёт!