В подземной темнице, вырубленной прямо в толще пирамидальной скалы, царила вечная, неподвижная сырость. Воздух был густым, тяжёлым, пропитанным запахами: застоявшейся воды, проступившей сквозь каменные швы, ржавого металла решёток, прогорклого пота и страха, въевшегося в сами стены. Здесь не было ни дневного света, ни ночных звёзд: лишь вечный полумрак, нарушаемый тусклым желтоватым сиянием магического кристалла в фонаре у поста стражи.

Камера Корвина была особой: маленькая, круглая, как колодец, выдолбленная на отшибе от общих карцеров и камер. Стены, грубо обработанные кирками, были влажными на ощупь, кое-где поросли склизким, белесым мхом, мерцавшим в полной темноте слабым фосфорическим свечением. Пол, утоптанный тысячами шагов предыдущих узников, был холодным камнем, на который даже не бросили соломы. В углу стояло ведро для нужд, его металлический запах смешивался со всепроникающей сыростью и создавал тошнотворный букет. Единственная дверь (массивная, обитая кованым железом, с маленьким, забранным крест-накрест толстыми прутьями окошком на уровне груди взрослого человека) была закрыта на тяжёлый механический замок снаружи.

Корвин сидел на полу, прислонившись спиной к холодной стене. Он не спал. Его массивная фигура, лишённая привычной кожанки и оружия, одетая лишь в грязную, простую рубаху и штаны, казалась меньше, придавленной этим каменным гробом. Его единственный зрячий глаз, тёмный как безлунная ночь за монолитами, был открыт и неподвижно уставлен в темноту перед собой.

Он отсчитывал время по смене стражников за дверью. За сегодняшние сутки (или то, что он считал сутками) их сменилось уже четыре пары. Первая была бодрой и разговорчивой — утренняя смена, обсуждавшая вчерашний скандал в таверне. Вторая — более молчаливая, обеденная, ворчавшая на свою долю. Третья — вечерняя, зевающая и потягивающаяся. И вот сейчас, за дверью, стояла ночная. Он слышал их редкие перешёптывания, прерываемые зевками, ленивое переминание с ноги на ногу.

«Ночь», — констатировал он про себя.

Днём его водили на допрос. Не в пыточную (капитан Дорн, как выяснилось, таких методов не шибко одобрял, стараясь применять лишь в крайних случаях), а в маленькую, аскетичную комнату с деревянным столом и двумя стульями. Сначала вёл дело молодой лейтенант, желторотый птенец с горящими глазами и явным желанием сделать карьеру на таком громком деле. Корвин молчал. А когда всё же открывал рот, то отпускал такие скабрёзные, грязные шуточки про жену лейтенанта, его мать и сестёр, описанные с похабной, изощрённой точностью бывалого обитателя портовых кабаков, что молодой офицер краснел, бледнел, сжимал кулаки и в конце концов, не выдержав, вышел, хлопнув дверью. Это было забавно. Это была маленькая, жалкая победа в этом полном провале.

Потом пришёл он, сам капитан Дорн.

Он вошёл без стука, и комната как будто наполнилась другим воздухом: холодным, чистым, разрежённым. Он не был слишком уж высоким или чрезмерно мускулистым, но в его прямой спине, в спокойном, усталом взгляде глаз цвета старого железа, в каждом размеренном движении чувствовалась непреложная, неколебимая сила. Он сел напротив, положил перед собой папку с бумагами, сложил руки на столе. И просто начал говорить. Без угроз, без крика, без похабщины. Он называл факты, имена, даты. Места встреч Корвина с разными лицами, даже суммы переведённых денег. Он знал слишком много и неожиданно для заключенного напротив.

И пока он говорил, Корвин, против своей воли, мысленно переносился в узкий, вонючий переулок Ржавых Ключей. Он представлял себя там, во всеоружии, с парой острых ножей, с арбалетом за спиной, со всеми своими грязными трюками: песок в глаза, удар ниже пояса, яд на лезвии. А напротив — этот капитан, в своём синем мундире, без единого оружия, стоящий ровно и спокойно. И Корвин, к своему собственному ужасу, понимал: даже в этой, самой благоприятной для него фантазии, у него будто бы нет ни единого шанса. Не потому что Дорн был непобедимым бойцом (хотя, возможно, для него и был), а потому что в нём была та самая, абсолютная иерархия силы, против которой уличная грязь и жестокость были словно бессильны. Он был как скала, о которую разбиваются волны. В нём веяло тем самым благородством, прямотой и светом, которые Корвин презирал, которым не доверял, считая лицемерной ширмой. Но глядя на усталые, честные глаза капитана, слушая его чёткий, лишённый пафоса голос, бандит чувствовал, как где-то глубоко внутри, в тех потаённых уголках души, что он давно замуровал камнями цинизма, крови, грязи и злобы, что-то шевелится. Что-то болезненно щемящее, тёплое и беззащитное.

Он вспомнил свою сестру. Не ту, что стала женой пропойцы и умерла в нищете, оставив ему на воспитание Васю, «Крота». А ту, что была в детстве — девочку с косичками, которая делила с ним последнюю краюху хлеба в голодную зиму, которая прикрывала его своим телом от побоев пьяного отца, которая пела тихие песенки, когда он не мог уснуть от страха. Её лицо, стёршееся в памяти годами, вдруг проступило сквозь туман прошлого — бледное, с большими серыми глазами, полными заботы. В глазах капитана Дорна, в этой невозмутимой, строгой честности, было что-то от той заботы. Скорее не к нему лично, конечно, а к закону, к порядку, к людям в целом, к чему-то большему, чему сам Корвин перестал верить ещё подростком.

Он не проронил ни слова на том допросе, но и шутить не стал. Он просто сидел и молчал, слушая, как капитан методично раскладывает перед ним карту его собственного краха. В конце Дорн откинулся на спинку стула.

— У меня нет много времени на вас сегодня, Корвин. У меня еще много дел, особенно из-за стычек между другими бандами за вашу долю. Но у вас есть время подумать: подумайте о том, что ждёт вас (виселица, топор палача), подумайте о ваших людях, о вашем племяннике. Василии, кажется? — Капитан встал, его тень на мгновение закрыла тусклый свет фонаря в комнате. — Я вернусь завтра. Решение за вами.

И ушёл, оставив Корвина наедине с охраной и с нахлынувшими мыслями.

И вот теперь, в ледяной сырости одиночной камеры, он думал. Сидел на холодном камне, слушал, как за стеной шуршат и пищат крысы, и думал.

Молчать? Гордо уйти на виселицу, унеся тайну имени нанимателя с собой в могилу? Но зачем? Ради какой чести? Честь — для дворян, для рыцарей, для таких, как Дорн. У бандита из Ржавых Ключей нет чести. Есть выгода. А выгоды в смерти — ноль. Барон Лествицы его не спасёт. Напротив: если подумать, то такой провал, да ещё и с вмешательством капитана Дорна…

Барон постарается замести следы. И самый надёжный способ — устранить того, кто знает его имя. Корвин был не дурак. Он понимал: его смерть в тюрьме — вопрос времени, даже если он будет молчать. «Несчастный случай», «самоубийство», «внезапная болезнь» — способы найдутся. Хотя сейчас его и держали в особой камере, куда еще фиг доберешься, через множество дверей под тщательным присмотром стражников, но это не может продолжаться вечно.

А если заговорить? Сдать барона. Согласиться на сделку с правосудием. Это не спасёт от тюрьмы, конечно. Каторга, рудники, лесоповал — это на долгие годы. Это ад, но это жизнь. И не только его жизнь. Он мог бы… попытаться выторговать что-то для своих ребят. Особенно для Васьки-дурака. Мальчишка горячий, глупый, но абсолютно злой или потерянный. Каторга его, может, и сломает, но и научит, остепенит. А там… Время — великий лекарь и великий организатор побегов. Война, амнистия, эпидемия, смена власти… Шансы, пусть мизерные, но есть. Главное — выиграть время и остаться в живых.

Мысль о сделке, сначала казавшаяся дикой, предательской по отношению к своему же криминальному кодексу, начала обрастать логичными, прагматичными доводами. Он даже почти представил, как завтра скажет капитану Дорну: «Ладно, вы меня достали. Я всё расскажу». И увидит в этих усталых глазах не торжество, а просто удовлетворение от выполненной работы…

И в этот самый момент, когда мысль уже почти созрела в решение, стало тихо.

Совершенно, абсолютно тихо.

Корвин, погружённый в свои размышления, сначала не осознал. Потом его взгляд машинально метнулся к щели под дверью. Оттуда всегда пробивалась тонкая полоска жёлтого света от фонаря в коридоре и доносились звуки: покашливание, шарканье сапог, бормотание. Сейчас полоска света была на месте. Но звуков не было. Никаких. Даже привычного, едва уловимого скрипа кожаных ремней доспехов, даже дыхания.

Его единственный глаз прищурился. Инстинкт, отточенный десятилетиями в подворотнях, зашевелил волоски на затылке.

«Что-то не так…»

Он медленно, беззвучно поднялся с пола, приняв низкую, готовую к броску стойку, хотя был безоружен. Его слух, обострённый тишиной, ловил малейший шорох. Ничего. Только капающая где-то вода и биение его собственного сердца, внезапно участившегося.

И тогда он понял, что дверь… приоткрыта.

Массивная железная дверь, всегда закрытая наглухо, теперь стояла, отъехав от косяка на пару тонких пальцев. Он не слышал ни щелчка замка, ни скрипа петель. Она просто была открыта. Как долго? Непонятно.

Ледяная волна, не от сырости, а от чистого, животного предчувствия беды, пробежала по его спине. Он сделал шаг назад, прижимаясь к мокрой стене, его глаза впились в узкую чёрную щель между дверью и косяком.

Из этой щели, из темноты коридора, выплыл… силуэт.

Он материализовался бесшумно, как сгустившаяся тень. Невысокий, в тёмном, облегающем одеянии без единого блеска металла или ткани. Лицо скрывала маска. Не грубая, тряпичная повязка, а нечто иное: гладкая, бледная, словно из полированной кости или фарфора, с нарисованной на ней неестественно широкой, застывшей улыбкой. Нездоровой улыбкой, которая почти достигала глазных прорезов — тёмных, пустых дыр.

Корвин замер. Его мозг, привыкший к дракам, ножам и арбалетам, лихорадочно работал. Магия? Нет, не чувствовалось привычного для мага напряжения в воздухе, холодок или запах озона. Неужели просто проворность? Но такого уровня… Он сам когда-то был мастером незаметного приближения, но это… это было как явление призрака.

Маска была повернута к нему и не двигалась. Пустые глазницы, казалось, смотрели прямо в его единственный зрячий глаз.

И тогда подул ветерок. Слабый, едва ощутимый, но леденящий до костей. Он принёс с собой запах… миндаля, кофе и мокрой после дождя земли.

Ветерок коснулся его шеи.

Корвин инстинктивно рванулся в сторону, его рука взметнулась, чтобы защитить горло. Но он был медленным. Медленным от долгого сидения, от сырости, от возраста, от неожиданности, да и просто слишком медленным для этого монстра.

Он даже не увидел движения. Лишь короткую, тонюсенькую серебристую полоску, мелькнувшую в тусклом свете из коридора. Она прочертила в воздухе изящную, смертоносную дугу.

Боль пришла не сразу. Сначала было ощущение лёгкого, холодного касания чуть ниже левого уха. Как будто к коже приложили кусочек льда. Потом — тепло. Струящаяся, быстрая теплота, разливающаяся по шее и плечу.

Корвин попытался вдохнуть, чтобы крикнуть, чтобы броситься вперёд, хоть на что-то. Но воздух не пошёл в лёгкие. Вместо этого из его рта вырвался тихий, пузырящийся звук. Он поднял руку к шее, и его пальцы нащупали тёплую, липкую влагу, обильно сочащуюся сквозь тонкий, аккуратный разрез, перерезавший и кожу, и мышцы, и сонную артерию…

Его зрение начало меняться. Сперва края поля зрения поплыли, затянулись серой дымкой. Потом сама комната накренилась, будто палуба корабля в шторм. Свет из щели в двери расплылся в большое, размытое жёлтое пятно, а тёмный силуэт в улыбающейся маске превратился в неясную тень. Затем жёлтое пятно стало кроваво-красным, потом густо-багровым, и наконец — абсолютно чёрным.

«Сестра, похоже скоро мы встретимся вновь…»