Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой. Её нарушало лишь тихое потрескивание поленьев в камине и лёгкий стук фарфора. Капитан Дорн поставил свою чашку после небольшого глотка. Он откинулся в кресле, сложив руки на животе. В его позе не было расслабленности, скорее сосредоточенная готовность к делу. Тёплый, янтарный свет от огня играл на его чеканном, усталом лице, подчёркивая морщины у глаз и твёрдую линию рта.

— Напиток действительно отменный, Элиас, — произнёс он голосом, в котором усталость смешивалась с искренним одобрением. — Отдаёт летним лугом и чем-то… лекарственным. Успокаивает.

Он помолчал, глядя на языки пламени, затем его взгляд снова стал острым и служебным. Он посмотрел сначала на Элиаса, потом на Скалза, наконец, мельком взглянул на меня.

— И всё же, я глубоко сожалею, что наша первая встреча за столько лет… столько лет, Элиас… — он словно мысленно пересчитывал десятилетия, — произошла именно при таких обстоятельствах. Но долг есть долг. Я поднял целый взвод в столь поздний час, теперь мне необходимо задать несколько вопросов: для отчёта и понимания.

Элиас, сидевший напротив, медленно кивнул. Его движения были тягучими, как у человека, который только что вышел из глубокого тревожного сна. Он поправил очки, которые съехали на кончик носа. В его взгляде не было страха или раздражения, только усталая, почти апатичная готовность отвечать.

— Понимаю, капитан. Спрашивайте, скрывать мне нечего.

Скалз, отхлебнув из своей чашки, лишь чуть наклонил голову в знак согласия, продолжая внимательно слушать, его серые глаза наблюдали за Дорном, словно оценивая не только слова, но и самого человека, произносящего их.

Я вжался в своё кресло, стараясь стать как можно меньше, невидимее. Я держал чашку обеими руками, согревая ладони, и старался дышать тише. Моя роль здесь была ролью свидетеля, случайного участника, подростка, затесавшегося в серьёзный разговор взрослых и могущественных мужчин. Лучшая стратегия — слушать, учиться и не привлекать лишнего внимания. В голове крутились обрывки разных мыслей, но я гнал их прочь.

— Первое, — начал Дорн, его голос стал ровным, деловым. — Кто они, Элиас? Ты знаешь этих людей? Или, по крайней мере, их лидера? Были ли у тебя с ними… деловые отношения? Долги, невыполненные заказы, словесные конфликты?

Элиас глубоко вздохнул. Он поднял глаза к потолку, будто собирая мысли, потом опустил их на скрещённые на коленях руки. Его пальцы, тонкие и нервные, переплелись.

— Знаю я их? Не в лицо. Но знаю, кто они в целом. Приходили… — он сделал паузу, подбирая слова, — приходили несколько дней назад. Точнее, один из них, который отрекомендовался представителем какого-то вельможи, выразил желание… «поговорить о возможном сотрудничестве». Говорил туманно, льстиво, но они мне не понравились.

Он посмотрел прямо на Дорна.

— Я, как тебе должно быть известно, капитан, человек сугубо домашний: теоретик, затворник. Я отказался. Мой гость был… недоволен. Видимо, сегодня его подчинённые, не дождавшись от своего начальника активных действий и приказов, решили проявить инициативу. Набравшись изрядной доли глупости и храбрости в каком-то из ночных питейных заведений, пришли этим вечером не для переговоров, а для того, чтобы взять то, что им нужно, силой.

Скалз, внимательно слушавший, откашлялся и вставил, как бы дополняя картину:

— Всё верно. Когда я подошёл к дому, они уже также подходили к нему. Увидев меня — одинокого мужчину в плаще, со скипетром, они, видимо, перепутали меня с Элиасом. Они не были настроены дипломатично. Мне не оставалось ничего другого, кроме как принять меры для самообороны. — Он снова отпил чаю, и в его голосе прозвучала лёгкая, сухая ирония. — Мне, надо признать, ещё повезло, что юный Яр Громов подоспел в тот же час к Элиасу… со своим весьма внушительным подручным. Без их вмешательства всё могло бы кончиться куда менее благополучно.

Дорн внимательно слушал, его взгляд переходил с одного говорящего на другого. Он кивал, мысленно сверяя версии.

— Так. В принципе, картина ясна. А что произошло дальше, непосредственно перед моим прибытием?

Старый маг снова вздохнул.

— Дальше… была схватка. Не слишком продолжительная, но ожесточённая. Благодаря комбинированным усилиям магистра Скалза, юноши и его людоволка, нам удалось нейтрализовать первую группу. Однако одна нападавшая — женщина, судя по всему, — сумела сбежать, использовав дымовые шашки или нечто подобное. Именно тогда я и понял, что на этом всё вряд ли закончится. Да и участие стражников для официального ареста уже побеждённых было строго необходимо. Потому я и вызвал тебя, капитан, через старый, пыльный, но всё ещё работающий свиток связи. А после я вышел наружу, и мы взяли, казалось, главного среди них на допрос. Остальным я дал сильное… снотворное. Придут в себя через где-то сутки.

Дорн удовлетворённо кивнул, затем его брови слегка поползли вверх.

— И вы сказали, что взяли главного на допрос? И он… заговорил?

Элиас взял свою чашку, чтобы отпить, но за несколько секунд до пригубления он вспомнил что-то и добавил:

— Он же был ранен. Я дал ему обезболивающего и слабое лечебное зелье, чтобы сохранить в сознании.

Скалз, видя, что у Элиаса пересохло в горле, плавно подхватил нить повествования. Его голос был низким, методичным, как у человека, составляющего отчёт.

— Действительно, допрос провёл я. Пока ваш взвод не прибыл, пленник оказался… удивительно разговорчивым. Особенно после того, как я продемонстрировал ему, насколько неприятной может быть магия земли. Как оказалось, это был племянник самого лидера банды: Василий, он же Крот. А банда именует себя «Ворон».

Во взгляде и позе Дорна что-то изменилось: он не вскочил, но его спина выпрямилась ещё больше, а в глазах вспыхнул острый, профессиональный интерес, смешанный с удивлением.

— Корвин? Его племянник? — Он выдохнул, и в этом выдохе было что-то вроде холодного удовлетворения охотника, случайно нашедшего огромного еще живого борова в чужой волчьей яме. — Чёрт возьми… Это… это серьёзный улов, Элиас. Очень серьёзный. «Ворон» уже лет пятнадцать как гнездится в Ржавых Ключах. Корвин — хитрый старый лис, его никогда не брали за руку. А тут мы одним вечером не только ликвидируем вылазку, но и получаем большую часть его людей и его самого. Этой ночью мы фактически покончим со всей бандой разом!

Именно в этот момент я не смог сдержаться. Слова капитана о том, что с бандой «покончат разом», задели во мне что-то острое, колкое. Всплыли воспоминания: тёмная ночь в Зорене, тени, подбирающиеся к дому, ядовитые кинжалы, страх Ани, мамы и отца. И последующее, ещё более горькое знание, что те, кого поймали тогда, очень быстро оказались на свободе: Тишина, Игла, да и этот Крот.

Я всё ещё боялся нарушить тактику молчания и иерархию, но тихий внутренний гнев и желание, чтобы на этот раз всё было по-другому, пересилили осторожность. Я не стал вскакивать, не повысил голос. Я просто отложил свою чашку на колени, посмотрел на капитана, стараясь, чтобы взгляд был не вызовом, а скорее просьбой о внимании, и сказал, максимально тактично подбирая слова:

— Извините, что вмешиваюсь… капитан. Но… люди под псевдонимами Тишина, Игла и тот самый Крот… они ведь уже были арестованы некоторое время назад. Они напали на мою семью в Зорене. Их взяли под стражу ополченцы и стражники Зорени, а после конвоировали аж до Аргониса.

Я сделал маленькую паузу, давая этим словам проникнуть ему в сознание.

— Однако, каким-то образом, они очень быстро оказались на свободе. Достаточно быстро, чтобы снова собраться и прийти вооруженными уже сюда.

В комнате повисло новое, гнетущее безмолвие. Все трое повернули головы ко мне. Взгляд Скалза стал оценивающим и заинтересованным. Элиас смотрел с тихим сочувствием и пониманием. Но взгляд капитана Дорна… его взгляд изменился сильнее всего. Сначала в нём промелькнуло крайнее, почти детское удивление. Потом — мгновенная, холодная, как зимний ветер, вспышка ярости. Но ярость тут же сменилась чем-то другим — глубоким, тяжёлым разочарованием, смешанным с горькой стыдливостью. Искренность этой эмоциональной смены была такой очевидной, что в ней невозможно было усомниться.

Он не стал отнекиваться, не стал говорить «это невозможно» или «вы что-то путаете». Он просто опустил глаза на свои руки, сжатые в кулаки на коленях. Потом поднял их на меня. И в его глазах уже не было ни гнева, ни удивления. Было лишь усталое, суровое раскаяние человека, который слишком хорошо знает систему, которой служит.

— Вот как… — произнёс он тихо, почти шёпотом, и это слово повисло в воздухе, тяжёлое, как свинец, он глубоко вздохнул. — Да… Да, увы. Даже в рядах королевских стражников, под моим собственным началом, полно людей, которые позорят наш мундир, наше дело и нашу клятву. Корысть, взяточничество, связи с подонками вроде Корвина…

Он с силой выдохнул, будто пытаясь вытолкнуть из себя горечь. Потом он склонил голову и торс в мою сторону. Настоящий, пусть и небольшой, поклон.

— Я приношу свои глубочайшие извинения перед тобой и твоей семьёй, юноша. За то, что слуги закона оказались не лучше тех, с кем они должны бороться. И даю тебе слово офицера королевской стражи, — его голос окреп, в нём зазвучала сталь, — на этот раз я лично прослежу за всем процессом. От камеры предварительного заключения до суда и плахи, если до неё дойдёт. Ни одна монета, ни одна угроза, ни одно покровительство не сработают. Правосудие будет совершено. Я обещаю.

Он выпрямился, но его осанка теперь говорила не просто о военной выучке, а о железной решимости.

Я замер, поражённый. Это было неожиданно. Я готовился к отговоркам, к скепсису, к тому, что меня, мальчишку, просто проигнорируют или вежливо попросят не выдумывать. Но не к этому. Не к публичному, пусть и перед небольшим кругом лиц, извинению и клятве человека, облечённого немалой властью. Это был совсем другой тип взрослого: не ворчливый и занятой, как Скалз, не погружённый в свои теории Элиас, и не хитрый делец, как Василий. Это был прямолинейный, принципиальный солдат, который, судя по всему, действительно болел за своё дело и считал позором любое пятно на репутации своих подчинённых. Это сбивало с толку. Его манера держаться, его прямота, его готовность признать чужую правду и взять ответственность — всё это казалось немыслимым для человека, который, судя по седине на висках и сетке морщин, уже переступил порог сорока, а то и сорока пяти лет. Он вёл себя… прямо. Без уверток. Без надменности. Это было и восхитительно, и немного пугающе. Такие люди, если они не играли роль, были либо самым надёжным союзником, либо самым опасным врагом. Судя по тому, как он смотрел теперь (твёрдым, обещающим взглядом), союзником.