Целую неделю я, Яр Громов, провёл в заточении у толстого и пыльного фолианта, который Элиас Зольник, в приступе одержимости поручил мне на изучение. Текст местами был неразборчив, а для понимания, написанного на старый манер текста, его часто приходилось перечитывать. Название звучало многообещающе, научно, почти как книжка по физике в моей предыдущей жизни. На деле же книга оказалась странным, местами путанным, а местами откровенно еретическим гибридом религиозного трактата, философского опуса и обрывков передовых для своего времени (а судя по стилю языка и упоминаемым реалиям, для времени лет трёхсот-четырёхсот назад) естественнонаучных догадок. Как она так долго сохранилась? Наверное, как-то поучаствовали выцветшие и обветренные пыльные руны на обложке.

Книга была огромной. Переплёт из тёмно-коричневой, почти чёрной кожи, потрескавшейся от времени, с двумя массивными, но тусклыми медными застёжками, которые я с трудом расстегнул в первый же вечер. Страницы были из плотного, жёсткого пергамента, пожелтевшего по краям, с характерным запахом старости, пыли и чего-то ещё: возможно, защитного состава, которым когда-то пропитывали страницы от влаги и насекомых. Буквы были выведены аккуратным, но старомодным почерком: что подчёркивало возраст и редкость тома.

Первые несколько сотен страниц (а их в книге было, наверное, под тысячу) представляли собой сплошные религиозно-философские размышления. Центральной фигурой этого культа разума был некий Агн’Бъйор. Имя было написано именно так, с апострофом и твердым знаком, что указывало на его явно нечеловеческое, возможно, дварфийское или ещё какое древнее происхождение. В тексте его иногда называли «Кузнецом Реальности», «Великим Архитектором», «Одним из Тех, Кто Сковал Первые Законы». Суть этого учения, как её излагал автор (чьё имя на обложке стерлось от времени), сводилась к тому, что мироздание — это не хаос, подчинённый капризам богов, а сложный, но познаваемый механизм, созданный по определённым, пусть и божественным, принципам. Сам Агн’Бъйор в этой системе был не столько богом для поклонения, сколько гениальным инженером, чьи «заповеди» (законы) следовало изучать и использовать.

И вот здесь начиналась ересь для местных едва прикрытая. Чем дальше я читал, тем смелее становились высказывания. Автор прямо писал о том, что вера — это «костыль для хромого разума», «удобный инструмент для тех, кто не желает или не способен видеть истинную подоплёку явлений». По его мнению, вера, необходимая для магии и делилась на три вида, и каждый из них в разной степени искажал чистоту восприятия законов.

Вера личная (убеждения) — это самый понятный слой. Маг верит, что определённое слово, жест, ритуал, символ или обращение к конкретному божеству запускает магический эффект. И, что ключевое, оно действительно запускает, но постольку, поскольку он в это верит. Автор проводил тонкую грань: сила эффекта зависит не только от глубины этой веры (которая, по сути, и есть концентрация воли и души — «магической мощи»), но и от природного таланта, от изначального потенциала духа человека. То есть вера — это не источник силы, а фокусирующая линза, канал, через который внутренняя энергия (душа, воля) проецируется вовне. Если заменить одну линзу (молитву богу огня) на другую (сложную математическую формулу в уме), но верить в эффективность новой линзы так же сильно — результат будет сопоставим. Это было дерзко, ведь это ставило под сомнение всю систему магических школ, заклинаний и ритуалов, сводя их к психологии и личным предпочтениям мага.

Вера общая (коллективная) — вот здесь автор уходил в туманные рассуждения. Он предполагал, что если множество людей верит в одно и то же (например, что руна определённой формы даёт защиту, или что бог грома карает молнией), то эта коллективная вера создаёт некий… «резонансный фон», «усилитель» или даже «искажение реальности» в масштабах сообщества. Магу, использующему принятые в его культуре ритуалы, легче, потому что его личная вера подпитывается и усиливается верой окружающих. Но! Автор честно признавался, что не может определить «весовой коэффициент» этого фактора. Насколько он силён? Может ли коллективная вера создать эффект, в который не верит конкретный маг? Или, наоборот, может ли маг-одиночка, обладающий абсолютной личной верой (безумным фанатизмом) в свою собственную систему, игнорировать коллективный фон? Эти вопросы висели в воздухе без ответа, оставляя простор для спекуляций.

Вера высшая (воля сверхсуществ) — это самый спорный и мистический пласт. Автор допускал существование существ столь могущественных, что их воля (или вера в собственное могущество) способна менять сами законы в локальном или даже глобальном масштабе. Сюда он относил легендарных архимагов адамантового, мифрилового, ауреолового рангов, а также самих богов или иных «небожителей». Именно они, по его гипотезе, могли быть теми, кто «диктует правила игры» на уровне мироздания. Возможно, сама магия как таковая и существование осколков — следствие их коллективной или противоречивой воли. Но и здесь автор честно писал: проверить это практически невозможно. Как провести эксперимент на богах? Этот фактор оставался чистой теорией, пугающей и завораживающей.

И, наконец, четвёртый, ключевой для автора фактор — сами законы мироздания. Все предыдущие «костыли» — личные, общие, божественные — лишь мешают, по его мнению, увидеть эти законы в чистом виде. И вот тут, ближе к концу книги, после бесконечных рассуждений о вере и лавовом боге-инженере Агн’Бъйоре, начиналось самое интересное. Автор, словно прорвав плотину многословия, формулировал пять «заповедей». Они были изложены лаконично, почти как аксиомы, и читались как… точь-в-точь как законы термодинамики из моего прошлого мира, только облечённые в архаичную и религиозную форму.

Заповедь Первая (Равновесия): «Если два тела пребывают в тепловом согласии с телом третьим, то меж собой они также согласны. Сие даёт мерило жару и стуже.» Это был точный аналог нулевого начала термодинамики, делающий возможным введение понятия температуры и её измерение.

Заповедь Вторая (Сохранения): «Сила движения и тепла не рождается из ничто и в ничто не обращается, но лишь меняет обличье, перетекая из формы в форму.» Первое начало. Закон сохранения энергии. Фундамент.

Заповедь Третья (Возрастания Хаоса): «В системе, замкнутой от мира, мера смятения стремится к наибольшей или же не умаляется. Тепло само собой не может идти от стужи к жару.» Второе начало. Энтропия. Направленность процессов.

Заповедь Четвёртая (Невозможности Абсолюта): «Чем стужа глубже, тем смятения меньше. Но поскольку Третья Заповедь непреложна, абсолютный покой и порядок недостижимы. Каждая доля умаления беспорядка требует всё больших усилий, дабы её свершить, а потом и удержать.» Третье начало. Невозможность достижения абсолютного нуля и рост затрат на приближение к нему.

Заповедь Пятая (Божественности, или Исключения): «Всё вышереченное может быть попрано Волей, Верой или Чародейством. Но и сие попрание — не абсолютно.» Это было потрясающее допущение! Автор признавал, что магия (как проявление той самой «высшей» или даже «личной» веры-воли) может локально нарушать первые четыре закона! Но с оговоркой: это нарушение не абсолютно, оно чем-то ограничено, требует затрат, а возможно, и создаёт последствия. Это был мост между жёстким детерминизмом законов и свободой магического действия.

Вся эта соль, вся суть, ради которой, как мне казалось, и была написана книга, умещалась в каких-то пятьдесят, от силы семьдесят страниц из почти тысячи. Остальное — бесконечные богословские дискуссии, исторические отсылки, полемика с оппонентами (чьи имена и труды давно канули в лету), рассуждения о природе души, пространные примеры из алхимии, которые лишь иллюстрировали уже сказанное.

Я снял с себя кольцо на интеллект+1 и восприятие +2, что одолжил у Ани и закрыл книгу, потираю свою переносицу. Пыль с её обложки в очередной раз взметнулась в воздух. Я чувствовал смешанные эмоции. С одной стороны, разочарование: 95% текста были пустым, хоть и любопытным, многословием. Книгу можно было сократить в десять раз, и она стала бы только лучше, яснее, сильнее. С другой стороны — это же 5%! Пять заповедей, которые перекликались с фундаментальными истинами моего старого мира. И их контекст! Они были вписаны не в учебник физики, а в трактат о магии, с прямым указанием на то, что магия — это сила, способная эти законы нарушать (или использовать их в обход привычных ограничений).

Мой взгляд упал на тяжёлый том, лежащий на сундуке. Это был не просто сборник еретических мыслей. Это была карта, карта к пониманию того, как на самом деле может работать магия в этом мире. И Элиас Зольник, сумасшедший учёный, который десятилетиями бился над разгадкой стихий, дал мне эту карту, возможно, даже не подозревая, что я смогу прочитать её «между строк» так, как он сам, быть может, не смог.

Завтра — встреча. Пора было возвращаться к башне с обвалившимся верхом в квартале Алхимиков. Но теперь я шёл не с пустыми руками и не с пустой головой. У меня было оружие — не клинок и не заклинание, а концепция. И это, возможно, было сильнее всего.