Когда Аня и Сергей уехали в Аргонис на нашей повозке, в доме стало тихо. Я достал черновик Элиаса, развернул свои собственные заметки, сделанные на отдельных листах плотного холста, поставил рядом чернила с пером и приступил к работе.

Работа шла методично. Как всегда, мой анализ был не просто набором комментариев, а систематическим переустройством текста. Труд был интенсивным и требовал полной концентрации. Перстень «+1 интеллект», который я носил на указательном пальце правой руки под тонкой кожаной перчаткой, позволял мне лучше сохранять ясность мысли и не упускать логические связи. Ближе к полудню я дописал фактически девяносто процентов того, что хотел.

Однако физические потребности тела нельзя игнорировать даже при максимальной концентрации. К обеду желудок начал напоминать о себе тихим, но упорным чувством пустоты. Я отложил кисть, закрыл чернила, аккуратно сложил исправленные и дополненные страницы черновика.

Я спустился в первый этаж, где в углу кухонной зоны, рядом с большой печью, стоял чугунок с утренним супом, который приготовила Аня перед отъездом. Суп был простым: капуста, картофель, лук, немного солонины и ячменя. Запах, даже холодный, был насыщенным и домашним. Я вытащил эту емкость, поставил на ещё теплую печь, которая медленно, но всё ещё отдавала тепло после утреннего горения. Подкинул дровишек и разжег огонь. Вскоре суп начал постепенно нагреваться.

Пока суп грелся, я занялся чаем. В отдельном небольшом горшочке я заварил сухую травяную смесь, которую Аня собрала на опушке леса ещё в Зорени: мята, чабрец, немного зверобоя. Запах трав, смешиваясь с ароматом супа, создавал уютную, почти семейную атмосферу внутри дома, даже сейчас, когда кроме меня здесь никого не было.

Когда суп достаточно нагрелся, я достал две деревянные тарелки (глубокие, вырезанные из светлой ольхи, с гладкими, отполированными краями), налил в обе одинаковое количество густого бульона с кусочками овощей и мяса. Из ларца достал буханку серого ржаного хлеба: он был уже подсушенным, корка твердой. Я разломил его пополам на две примерно равные части: одна половина чуть больше, другая чуть меньше, но это было не важно.

Две кружки (тоже деревянные) я наполнил горячим травяным чаем. Аромат чая был ярким, почти бодрящим.

Собрав одну порцию (тарелку супа, кружку чая и половинку хлеба) я вынес её наружу. День был ясным, солнечным, воздух теплым, но не жарким. Я поставил тарелку, кружку и хлеб на тот же темный, широкий пенёк у крыльца, который уже стал негласным пунктом передачи пайков. Пенёк был гладким, почти отполированным от постоянного использования, его поверхность была чистой: Аня или Сергей, вероятно, протирали его.

Я не задерживался, не пытался наблюдать или ждать: просто поставил еду и вернулся в дом, закрыв дверь. Внутри я сел за грубый кухонный стол, который мы установили в центре первого этажа, и съел свою порцию супа медленно, ощущая каждую ложку: тепло бульона, мягкость картофеля, солоноватый вкус мяса. Хлеб, хоть и подсушенный, был плотным, хорошо дополнял суп, под конец я просто покрошил его остатки в оставшийся бульон. Чай, который я пил после, очистил вкус и дал легкую бодрость.

После обеда я вернулся к черновику, теперь работа была завершающей: нужно было проверить целостность текста, убедиться, что мои дополнения не нарушили логику Элиаса, а усилили её. Я перечитал весь текст от начала до конца, отмечая места, где переход между его философскими рассуждениями и моими практическими алгоритмами мог быть слишком резким. В нескольких местах я добавил короткие связующие фразы, которые мягко направляли читателя от теории к практике. И наконец-то я закончил!

А к тому моменту, когда я окончательно сложил исправленный черновик, закрепил его пластинки и убедился, что все страницы с моими дополнениями лежат правильно, снаружи послышался знакомый звук: скрип колес, топот лошади, мужские голоса, приветствующие вернувшихся хозяев.

Я вышел из дома: повозка, на которой уехали Аня и Сергей почти уже подъехала. Она была загружена не так тяжело, как я ожидал: не огромные тюки, но несколько плотных мешков, два небольших сундука и связки каких-то предметов, упакованных в холст.

Аня сидела на повозке рядом с Сергеем, который управлял лошадью. Она выглядела сосредоточенной, но не уставшей и довольной собой. Сергей несмотря на хорошо скрываемую меланхолию после очередного вынужденного шопинга с девушкой, как всегда, был внимательным к окружению, его янтарно-медные глаза сразу оценили периметр участка, прежде чем он остановил лошадь.

— Все благополучно? — спросил я, приближаясь.

— Благополучно, — ответил Сергей, его низкий голос был спокойным. — Всё купили. Никаких проблем в городе.

Аня уже начала распаковывать первый мешок.

— Хлопковое постельное бельё и провизия на две недели: крупы, масло, ещё солонина, свежие овощи с рынка, немного фруктов, две бронзовые лучины с маслом…

Я помог им переносить покупки в дом. Мешки с бельём и провизией были не очень тяжелыми, но объёмными. Сергей взял самый крупный мешок с крупами одним движением, продемонстрировав свою силу в очередной раз даже без видимого усилия. Аня занялась более аккуратными предметами: сундуками с новым бельём, связками трав и небольшими упаковками специй.

Когда мы перенесли всё внутрь и начали раскладывать по предварительно организованным местам (провизию в нишу рядом с печью, бельё в один из сундуков на втором этаже), я вспомнил о пеньке.

Тарелка и кружка были пустыми, чистыми, без следов еды: они стояли рядом, как будто их аккуратно поставили после использования. Половинка хлеба тоже отсутствовала. Я (довольный сим фактом) забрал пустую тарелку и кружку, вернул их на кухню.

Вечерняя рутина началась почти автоматически. Аня, как всегда, взяла на себя подготовку ужина: более сложного, чем обед, с использованием свежих овощей, которые она купила. Сергей пошёл наружу, чтобы поить и накормить нашу кобылу. И тут я понял, что и для нее надо бы построить какой-нибудь хлев/загон, хотя бы навес. О нем и колодце поговорю сегодня с Прохором, перед его отъездом, уж теперь то точно не забуду…

Пока Аня с Сергеем занимались своими делами, я решил проверить прогресс бригады Прохора. Мастерская стояла уверенно у дороги, деревянная крыша из дранки и бересты почти закончена. Я подошёл к входу, где работали Прохор и два его работника — Григорий и Петька.

Я заглянул внутрь: интерьер мастерской был просторным, высокий потолок создавал ощущение воздушности даже при плотных огнеупорных стенах. В центре одной из стен стояли две доменные печи: массивные, цилиндрические, высотой свыше трёх метров (где-то даже, наверное, за четыре), их поверхность из специального кирпича была гладкой, почти отполированной. Горн (прямоугольный, с бронзовой усиливающей рамкой) стоял ближе к одной из других стен, рядом с будущей рабочей зоной.

— Крыша и вся мастерская скоро будут закончены, к концу этой недели точно, пару дней, — прокомментировал Прохор ещё раз сей факт.

— Спасибо за работу.

Прохор сделал небольшой, почти профессиональный поклон.

— Работа сделана — работа оплачена. Есть какие-то пожелания?

Я сказал, что мне надо бы еще сделать простенький хлев для лошади с повозкой, а также вырыть колодец. Прохор не видел проблем в дополнительном задании, обещал начать сразу после мастерской. А на счет колодца, посоветовал также нанять еще раз Скалза для него это работа на пару-тройку часов (большая часть из которых это путь сюда и обратно), шероховатости уже без проблем ручками подправит бригадир со своими людьми (камень/кирпич тоже они закажут/привезут). Мы пожали руки, я попрощался с ним и вернулся к дому. Вечер уже опускался, кристалл начинал медленно гаснуть, окрашивая небо в золотисто-красные тона.

Ужин, который приготовила Аня, был более разнообразным, чем обед. Капустные щи с свежей капустой, картофелем и ещё остатками солонины, но с добавлением свежих трав, а также буханка сегодняшнего хлеба. На столе появилась даже небольшая миска с лесными ягодами, которые Аня купила на рынке: земляника, ещё сохраняющая свой аромат. Мы ели втроём, сидя за тем же дубовым столом. Сергей ел как обычно молча. Аня иногда комментировала покупки: качество белья, цену овощей, атмосферу рынка, Василия, которому передала последние документы по его делам…

После ужина, когда я уже собирался отправиться в свою комнату, сестрёнка подошла ко мне со свернутым, чистым предметом в руках. Это было серое овчинное одеяло. Одеяло было постирано и высушено: оно выглядел чистым, мягким, его поверхность теперь вновь была гладкой и свежей.

— Я постирала его еще утром, — сказала Аня просто.

Я взял одеяло: оно было тёплым, даже после того, сохраняло тепло сегодняшних «солнечных» лучей.

— Спасибо, Аня, — сказал я, искренне.

Её способность управлять множеством задач одновременно, не теряя внимания к деталям, как всегда, впечатляла.

Аня просто улыбнулась (коротко) и вернулась к своим делам.

Я отправился с серым одеялом из овчины в свою комнату. Оно было тяжёлым, плотным, но не грубым: после стирки шерсть даже будто стала мягче, а запах овчины смешался с лёгким ароматом мыла и трав, которые Аня использовала. Я развернул его, встряхнул, чтобы расправить складки, и аккуратно положил свернутым в тот самый угол у моей кровати, где оно лежало прошлой ночью. Свет от гаснущего кристалла, проникавший через окно, окрашивал его в тёплые, медовые оттенки.

Так и прошел наш сегодняшний день. Тихий, продуктивный, наполненный простыми, но важными делами. Стройка продвигалась, черновик был закончен, дом начал наполняться припасами и уютом.

Ночь опустилась на участок медленно и неотвратимо. Я лёг в постель, слушая, как в доме постепенно стихают звуки: Аня закончила убирать на кухне, а затем её шаги затихли в её комнате. Сергей, как выяснилось, почему-то не очень любил спать наверху, после получения разрешения, он взял свое одеяло с подушкой, матрасом и устроился на первом этаже у входа (так ему, мол, спокойнее спится), я слышал, как он улегся, издал тихое, довольное ворчание, и затем наступила полная тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием остывающей печи и шелестом ночного ветра за окном.

Я тоже заснул быстро, сон был глубоким, но чутким: перстень восприятия и интеллекта, которые я забыл снять вместе с остальными, делал своё дело, и, казалось, сегодня я всегда был начеку пуще прежнего, даже во сне.

И это помогло мне кое-что заметить этой ночью: как и в прошлый раз, она пришла, как-то прошмыгнув мимо нашего ночного стража. На самом деле, скорее всего, он просто сделал вид, что не заметил её.

А я в свою очередь не услышал, как открывается дверь, она и так была приоткрыта. Не услышал шагов по лестнице, а они просто обязаны были быть и если они были, то были бесшумными, как падение листа. Но я почувствовал лёгкое изменение в воздухе: едва уловимое движение, смещение запахов. Запах ночной прохлады, влажной травы и… чего-то дикого, кошачьего, но не угрожающего. Легкий запах, который уже начинал становится знакомым.

Я не открыл глаза полностью, не пошевелился, продолжал дышать ровно и глубоко, изображая сон, тут помогло уже мои кольца на интеллект и ловкость. Но сквозь приоткрытый глаз я смог заменить золотой отблеск в ночи. Увидев это, я тут же перестал смотреть даже исподтишка, боясь её спугнуть. Надеюсь, я не сделал это слишком резко, мой пульс не поднялся слишком сильно и дыхание не сбилось…

Тишина снова воцарилась в комнате, но теперь она была другой: она была наполненной. В углу, в трёх шагах от моей кровати, лежало маленькое, дикое, травмированное существо, которое, преодолев страх, холод и недоверие, снова выбрало это место. Выбрало тепло, запах и… возможно, ощущение безопасности внутри стен этого дома.

Я лежал с закрытыми глазами, и на губах у меня, незримо для темноты, появилась лёгкая, почти неуловимая улыбка. Это был маленький, но очень важный шаг. Не приручение, не одомашнивание и подчинение, а начало негласного договора, молчаливого и хрупкого согласия и понимания, между двумя существами, которых судьба свела вместе в этом странном, жестоком, но порой удивительном волшебном мире.

И в этой тишине, под мерцанием медленно плывущих голубых звёзд за окном, мы оба спали: я — в своей кровати, она — на своём сером одеяле из овчины в углу. Да, мне бы хотелось, чтобы она тоже спала на своей кровати в соседней комнате, но не всё сразу.