Я купил по пути простенькое большое одеяло на рынке — грубое, но плотное, из неокрашенной овчины, ещё пахнущее дымом и травами, какими-то едва уловимыми ароматами степи. Размером оно было такое, что могло бы укрыть взрослого мужчину целиком. Я развернул его, осмотрел — никаких дыр, шерсть внутри, гладкая кожа снаружи, швы прошиты крепкой бечёвкой. Торговец, сухопарый старик с лицом, покрытым сетью морщин, что говорили о долгих переходах под небом разных осколков, кивнул мне одобрительно, взял один серебряник и пять медяков, пожелал доброй ночи. Цены в столице были высокими, но у меня не было времени, сил и настроения, чтобы торговаться и прицениваться, да и денег было предостаточно.

Вернувшись к повозке, где в клетке сидел наш новый товарищ, я не стал открывать дверцу: боялся, что резкое движение спровоцирует новую вспышку ярости или попытку побега и боль. Я аккуратно, без резких движений, свернул одеяло в тугой рулон, а затем кое-как просунул его между прутьями. Клетка была старой, ржавой, прутья местами погнуты, с отслоившейся краской, что обнажала рыжее железо. Затем я медленно, словно укладываю ребёнка, развернул одеяло внутри, расправил его по дну клетки, стараясь закрыть как можно больше холодного металла, досок и острых заусенцев. Девочка-кэтфолк следила за мной не глазами, а всем телом. Она не поворачивала головы, но я чувствовал, как каждый мой жест отзывается напряжением в её чёрной, взъерошенной шерсти. Фелид лежала, притворившись отрешённой от всего вокруг, в самом дальнем углу, прижавшись спиной к прутьям, обхватив колени передними лапами с тонкими, но острыми когтями. Её хвост был обёрнут вокруг ног, кончик подрагивал мелкой дрожью: не от страха, а от сдерживаемой, кипящей внутри энергии (хотя откуда бы ей быть?). Когда я закончил, она не двинулась, лишь уши с чёрными кисточками слегка повернулись в мою сторону, уловив шорох ткани.

Повозка тронулась, и мы поехали в «Золотой Якорь». Дорога заняла не более получаса, но каждый ухаб, каждый поворот отзывался глухим стуком колёс и лязгом клетки на деревянном кузове. Я сидел рядом с Сергеем, который молча правил лошадью, его янтарные глаза были прищурены, взгляд устремлён вперёд, но я знал: он слышит каждый шорох из клетки, каждый сдавленный вздох, каждый тихий звук, похожий на рычание, приглушённое где-то глубоко в горле. Его собственный мех на плечах и предплечьях временами вздыбливался, когда оттуда доносился особенно резкий звук. Он не оборачивался, не комментировал, но его молчаливая поддержка и понимание висели в воздухе плотнее вечернего тумана, что начал сползать с крыш Аргониса.

Когда мы подъехали к трактиру, двор «Золотого Якоря» был уже полон: несколько повозок, пара навьюченных мулов, двое слуг разгружали бочки с пивом, элем и вином. Фонари у ворот и над крыльцом отбрасывали жёлтые, прыгающие тени на вымощенный булыжником двор. Шум доносился изнутри: смех, звон кружек, обрывки разговоров, запах жареного мяса, лука и пива. Я остановил повозку в дальнем углу, под навесом, где тень была гуще, а свет фонарей почти не достигал. Здесь же стояли другие повозки, брошенные на ночь, и наша не должна была выделяться.

Я посмотрел на клетку. Одеяло лежало внутри, но девочка не сдвинулась с места. Она лежала в том же углу, но теперь её чёрная фигура, сливавшаяся с тенями, хотя и слегка выделялась на светло-серой овчине. Фелид свернулась ещё плотнее, превратившись в тёмный, колючий комок, из которого торчали только острые ушки. Оставлять её здесь, одну, в холодной клетке, посреди шумного двора, где мимо могли ходить люди, где могли лаять собаки, где ночью могло стать по-настоящему холодно… У меня сердце сжалось, но вариантов не было. Внести клетку в трактир? — Лучше не торогать. Выпустить её? — Безумие. Остаться с ней здесь, на улице? — Вариант. Аня ждала внутри, Василий, наверное, уже беспокоился, да и ночь обещала быть сырой и прохладной.

Я быстро спрыгнул с повозки, кивнул Сергею.

— Подожди здесь, — тихо сказал я. — Я быстро.

Он кивнул, его взгляд скользнул к клетке, потом ко мне. В его глазах мелькнуло что-то сложное: понимание, сочувствие, может, даже легкий упрёк. Он знал, что такое быть в клетке, знал лучше меня уж точно.

Я зашёл в трактир. Тёплый, густой воздух, напоённый запахами еды, табака и человеческих тел, ударил мне в лицо. Зал был полон: за столами сидели купцы, авантюристы, местные ремесленники, путешественники. В углу гремела нестройная песня. У стойки, заставленной бочонками и бутылями, стоял хозяин, широколицый мужчина с засученными рукавами, вытиравший кружки грубым полотенцем. Я прошёл сквозь шум, ища знакомые лица.

Аню я увидел почти сразу. Она сидела за одним из столов недалеко от камина, где поленья трещали, отбрасывая тёплый, оранжевый свет. Рядом с ней был Василий-купец. Они склонились над разложенными на столе свитками, Аня что-то показывала пальцем, её лицо было сосредоточенным, каштановые волосы, собранные в привычную косу, отливали медью в свете огня. Василий кивал, его умные цепкие глаза бегали по строчкам, борода с проседью колыхалась в такт его тихим вопросам. Они выглядели как деловой тандем: опытный купец и его юная, но расторопная помощница.

Я подошёл, слегка коснулся плеча Ани. Она вздрогнула, обернулась, и её лицо тут же озарилось знакомой, тёплой улыбкой, которая всегда появлялась, когда она видела меня. Но почти сразу же улыбка сменилась лёгкой озабоченностью: она заметила напряжение в моих глазах, в моей позе.

— Яр! — воскликнула она. — Где ты пропадал? Мы уже начали волноваться. Всё в порядке?

Василий тоже поднял голову, его взгляд оценивающе скользнул по мне.

— Да, мальчик, мы ждали. Уладили дела с участком?

Я покачал головой, постарался, чтобы голос звучал ровно, но в нём всё равно прозвучала усталость и та тягость, что давила на сердце.

— Нет, я не был сегодня на участке, однако всё в порядке… сейчас есть одно дело, неотложное. Я пока не могу присоединиться к вам за ужином, простите.

Аня нахмурилась, её брови сошлись над переносицей.

— Какое дело? Что случилось? Ты бледный.

— Ничего страшного, — поспешил я сказать, не желая вдаваться в подробности здесь, среди шума и чужих глаз. — Просто… кое-что требует моего внимания, потом я обязательно всё тебе расскажу. В сейчас мне нужно ещё немного времени, вы не ждите, поужинайте без меня.

Василий изучающе посмотрел на меня, его пальцы постукивали по краю свитка. Он словно что-то понял: может, по моему виду, может, по тому, как я избегал деталей. Но он не стал давить, лишь кивнул.

— Ладно, дела есть дела. Но не задерживайся слишком: ночь на дворе.

— Спасибо, — сказал я искренне и, повернувшись к стойке, поймал взгляд хозяина. — Бурдюк чистой воды, — сказал я ему. — И… мясные шарики на палочке, жареные. И пол буханки свежего хлеба.

Хозяин, человек дела, без лишних слов кивнул, полез под стойку. Через минуту он поставил передо мной бурдюк из толстой, дублёной кожи, туго набитый, и деревянную тарелку, на которой лежало с полдюжины шариков из рубленого мяса, обжаренных до румяной корочки, нанизанных на тонкие деревянные шпажки. Мясо дымилось, распространяя аппетитный, пряный аромат: смесь перца, тмина и жареного жира. Хлеб был уже не теплый, но свежий, сегодняшний. Я оплатил (несколько медяков).

С этим нехитрым набором я вышел обратно во двор. Вечер окончательно вступил в свои права: небо над Аргонисом стало тёмно-синим, почти чернильным, на нём уже зажглись первые, медленно плывущие голубые звёзды. Воздух посвежел, запахло холодным камнем, конским навозом и дымом из труб. Под навесом было темно, только отблески фонарей из окна трактира слабо освещали контуры повозок.

Сергей стоял там, где я его оставил, прислонившись к колесу нашей повозки. Его фигура, высокая и худощавая, но с какой-то внутренней силой, сливалась с тенями. Он смотрел на клетку. Я подошёл к нему, и мы оба молча наблюдали за чёрным комочком вблизи серой овчины.

Я медленно, стараясь не создавать резких звуков, положил бурдюк и миску с хлебом и мясными шариками рядом с клеткой так, чтобы спокойно можно было дотянуться. Девочка не шелохнулась, но я почувствовал, как внутри этого тёмного комка нарастает напряжение. Её уши повернулись ко мне, стали похожи на два острых локатора, улавливающих каждый мой вздох, каждый скрип сапога по булыжнику.

Закончив, я также медленно отодвинулся, встал и отступил на несколько шагов назад к Сергею. В клетке ничего не изменилось: чёрный комок по-прежнему лежал рядом с одеялом, не проявляя ни малейшего интереса к пище. Но я заметил, как её нос, чёрный и влажный, слегка шевельнулся. Уловил запах? Возможно. Но двинуться к еде она не спешила. Возможно, не доверяла. Возможно, боль от печати или просто глубокая, въевшаяся апатия были сильнее голода.

Я обернулся к Сергею: его лицо в полутьме было серьёзным, глаза, светящиеся слабым желтым светом, были прикованы к клетке. В них читалась не просто настороженность, а глубокая, почти физическая боль. Вероятно, он видел в ней себя или кого-то знакомого ему раньше: видел ту же клетку, те же прутья, тот же страх и ненависть, смешанные с отчаянием.

— Сергей, — тихо сказал я, положив руку ему на плечо.

Его мех под моей ладонью был густым, тёплым, немного колючим. Он вздрогнул, оторвав взгляд от клетки и посмотрев на меня.

— Я уйду внутрь. Мне нужно… отдохнуть, поесть, привести мысли в порядок. Но её нельзя оставлять совсем одну. Будешь навещать её? Периодически проверять, как она, всё ли в порядке? Не трогай, не лезь к ней, просто… будь рядом, иногда. Дай ей понять, что она не одна в этой тьме. Мне же она вряд ли будет сильно рада.

Он медленно кивнул, его голос (низкий и немного хриплый) прозвучал тихо, но чётко:

— Понял.

— Спасибо, — я выдохнул, чувствуя, как часть груза с плеч спадает. — Прости, но ты… ты лучше всех поймёшь её сейчас: ведь ты был на её месте. Может, к тебе она отнесётся с меньшей настороженностью. Или хотя бы… не будет так сильно бояться. Возможно, я тоже приду, пока не знаю…

Серый Коготь снова кивнул, его взгляд вернулся к клетке. Я видел, как его челюсти сжались, как мышцы на скулах напряглись. Он не просто согласился выполнить просьбу: Сергей принял это как долг, как миссию.

Я ещё раз посмотрел на тёмный силуэт в клетке, на миску с едой и бурдюк с водой, что стояли нетронутыми у прутьев, на грубое одеяло, что должно было дать достаточно тепла в эту летнюю ночь. Потом повернулся и направился к освещённому входу в «Золотой Якорь». За моей спиной оставались тени, холод, тишина, нарушаемая лишь сдавленным дыханием из клетки и спокойным, ровным присутствием Сергея.