Аргонис. Невольничий рынок.

Мы с Сергеем подъехали к тому же месту: тот же грязный пустырь, окружённый полуразвалившимися складами и заборами из грубых досок. Тот же запах — смесь человеческого пота, страха, гнили, дешёвого дыма от костров и чего-то ещё, сладковато-приторного, что висело в воздухе, как обещание боли. Только теперь, в разгар лета, запахи стали гуще, тяжелее, пропитали пыль под ногами. Не любил я это место, но, должно быть, не шло ни в какое сравнение с ощущениями Серого Когтя.

Я сидел на облучке нашей повозки, Сергей — рядом, держа вожжи. На мне были тонкие кожаные перчатки, купленные на восточном рынке перед нашим приездом сюда. Кожа была мягкой, гибкой, почти не стесняла движений, но полностью скрывала металл перстней на моих пальцах. Под рубахой, рядом с кожей, лежала тяжёлая прохлада бронзовой «кольчуги» — сотни звеньев с накопленной маной. На шее, под воротником, висел кулон — плоский бронзовый диск с яшмой, означавшей родство с огнём. В ножнах у пояса, прикрытый складками холщовой куртки, покоился «Клинок Ангбера Мк I». Его вес был привычным, почти успокаивающим.

Сергей был одет в простую крестьянскую одежду, купленную Аней. Теперь он выглядел не как диковинный зверочеловек-раб, а как крупный, молчаливый батрак или охранник. Только мех, торчащий из-под ворота рубахи, янтарные глаза выдавали его природу. Он сидел прямо, его взгляд медленно скользил по толпе, по клеткам, по фигурам торговцев. Уши, скрытые под шапкой из грубой шерсти, время от времени подрагивали, улавливая звуки, недоступные мне. Хвост также был спрятан, завернутый поясом под рубахой.

Рынок был полон. Даже полнее, чем в прошлый раз. Видимо, караваны из Империи Вечного Рассвета пришли совсем недавно со свежей партией, или, быть может, местные «поставщики» активизировались. Торговля людьми, как и торговля дварфами, официально была запрещена в Королевстве Серебряных Шпилей. Но, как и многое в Аргонисе и везде, запрет часто существовал лишь на бумаге и для виду. Здесь, по слухам от Василия, в этом сером полулегальном пространстве между городской стеной и трущобами, закон часто нарушался, пускай и не на глазах у всех и средь бела дня. Стража сюда заглядывала редко, и то лишь для того, чтобы получить свою долю от их молчания. Всё держалось на негласных договорённостях, взятках и понимании, что некоторые вещи необходимы для функционирования большого города. Рабы — дешёвая, управляемая рабочая сила и хороший товар. Для иммигрантов и дельцов из Империи, где институт рабства был узаконен и развит, это дело было привычным.

Некоторые граждане империи, от безвыходности и в отчаянии, даже добровольно соглашались становится рабами с условием, что их отправят именно в Аргонис, многие были наслышаны о том, что местные дворяне любят тешить свое самолюбие, освобождая рабов. Получить деньги для семьи, получить магическое клеймо, пройти через серию порталов, отработать контракт, а потом или возможно сразу стать вольным и даже вернуться обратно в империю, при необходимости: повторить. Такова была теория, на практике многие оставались в клетках/в кандалах до конца своих дней или подвергались таким испытаниям, что уже было не до возвращения на родину. В любом случае, по ночам и на закрытых показах в более уединённом месте по специальному приглашению можно было найти товар на любой вкус.

Я остановил повозку на краю пустыря, где уже стояли другие телеги и повозки и соскочил на землю, Сергей последовал за мной, взяв под уздцы нашу лошадь. Мы двинулись вглубь рынка.

Картина была похожа на прошлый раз, но детали разнились. Клеток было больше. Они стояли рядами, прикованные цепями к вбитым в землю кольям. Большинство — деревянные, грубо сколоченные из толстых досок, с железными решётками вместо одной из стенок. Внутри были не люди.

В одной клетке, низкой и широкой, сидело существо, напоминающее помесь человека и ящерицы. Его кожа была покрыта мелкими зелёно-серыми чешуйками, глаза были с вертикальными зрачками, как у змеи. Оно было приземистым, с мощными лапами, заканчивающимися когтями. Сидело, свернувшись калачиком, и тихо шипело, когда кто-то подходил слишком близко к решётке. На его плече горела сложная печать, испещрённая рунами подавления. Цена, нацарапанная мелом на доске у клетки, была нечитаемой, но я уловил слово «десять» и символ золотой монеты.

В другой, более высокой клетке, стоял двемер. Не дварф — двемеры были другой, более древней и загадочной расой. Этот был высоким, под два метра, худым, как скелет, обтянутый серой, словно каменной кожей. Его лицо было лишено носа, только две узкие щели для дыхания и глубоко посаженные чёрные глаза, лишённые белка. Длинные пальцы, больше похожие на щупальца, перебирали что-то невидимое в воздухе. Он не двигался, просто стоял и смотрел в пространство перед собой, излучая ледяное, безжизненное спокойствие. Печать на его груди была не просто сложной — она представляла собой целую паутину светящихся линий, опутывающих его тело. Цена, судя по всему, была астрономической. Рядом с клеткой стоял не торговец, а человек в дорогих, хотя и потёртых одеждах, с лицом учёного или коллекционера. Он что-то объяснял паре богато одетых покупателей, активно жестикулируя.

Были и другие существа: троглодит — низкорослый и с бледной кожей, приспособленный к жизни под землёй; пара существ, напоминавших гоблинов, но более упитанных и с более умным взглядом — возможно, «одомашненных» лесных гоблинов, обученных простой работе; что-то, похожее на крупного, покрытого шерстью гуманоида, сидевшего на корточках и что-то бормотавшего себе под нос на незнакомом языке.

Некоторые уголки рынка пахли иначе: не потом и страхом, а странными, чуждыми ароматами: влажной землёй, озоном, чем-то кислым и металлическим. Где-то было тише: люди говорили шёпотом, как в музее или у клеток с опасными хищниками. Покупатели здесь были явно другого сорта, нежели на обычных рынках: либо очень богатые чудаки, коллекционеры диковин, либо представители каких-то специфических гильдий или организаций, которым нужны были уникальные навыки нечеловеческих рас или, если задуматься и быть крайне хладнокровным/циничным, их части тел.

Мы с Сергеем медленно прошлись вдоль рядов. Я старался выглядеть спокойным, деловито. Молодой парень с рыжими волосами и серьёзным лицом, в сопровождении крупного слуги: такая картина не вызывала особого удивления. Многие здесь были не старше меня, сопровождая отцов или старших братьев.

Я чувствовал, как Сергей время от времени напрягается. Его ноздри раздувались, улавливая запахи. Он тихо рычал, когда мы проходили мимо клеток, где владельцы явно с особенно жестокостью обращались с их жильцами. Его рука иногда непроизвольно тянулась к тому месту на поясе, где висел нож (Примула), но это можно было заметить только, если сильно присматриваться. А так со стороны он выглядел довольно сдержанным.

Моя цель была проста — найти второго раба. Не экзотику, а именно работника/помощника/охранника. Кого-то, кто мог бы помогать Ане по хозяйству на хуторе, охранять периметр, выполнять тяжёлую работу, пока я буду занят в мастерской. Мужчину, желательно молодого, сильного, с хотя бы базовыми навыками. Печать — это гарантия, магическая гарантия, что мои тайны не будут раскрыты. Кроме того, раб с печатью не может намеренно причинить вред хозяину, не может украсть у него значимое имущество и не может сбежать дальше определённого расстояния без разрешения. Нарушение печати вызывало мучительную боль, а в крайних случаях — смерть. Это было жестоко, бесчеловечно, но в реалиях этого мира — обыденно и надежно.

Я уже почти решил подойти к одному из торговцев «обученных специалистов», чтобы присмотреться к рабу, что выглядел довольно крепко, как взгляд Сергея резко остановился на чём-то в стороне.

Я посмотрел туда. Действительно, в стороне от основных рядов, почти у самой стены полуразрушенного склада, стояла отдельная клетка. Она была меньше других, сколочена из ржавых железных прутьев, а не из дерева. Прутья были толстыми, покрытыми слоем бурой ржавчины и чего-то тёмного, похожего на засохшую грязь. Клетка стояла прямо на земле, без подстилки. Внутри, в полутьме, сидела фигура.

Мы с Сергеем подошли ближе. Клетка была ужасна: ржавые прутья, толстые, как мой палец, местами прогнутые, покрытые не только рыжими подтёками, но и чем-то чёрным, липким, что выглядело как старая кровь, перемешанная с грязью и, возможно… я не хочу об этом даже думать. От неё воняло затхлостью, мочой и чем-то острым, звериным…

Внутри, в дальнем углу, свернувшись в тугой клубок, сидела фигура. Сначала я подумал, что это действительно какой-то небольшой зверёк, чёрный и весь в грязи. Но приглядевшись, разглядел очертания. Это было гуманоидное существо, но небольшое, очень худое. Оно сидело, поджав под себя длинные ноги, уткнувшись лицом в колени, а сверху всй накрывал собственный же пышный грязный хвост, словно одеяло. Хвост был пушистым, даже в таком состоянии было видно, что мех на нём длинный, чёрный как смоль. Он обвивал её плечи, бёдра, скрывал почти всё тело. Уши, сложенные плотно к голове, были тоже чёрными, с редкими кисточками на кончиках, сейчас прижатыми и спутанными. На ней не было почти никакой одежды, только какие-то грязные лохмотья вокруг бёдер и рваная накидка. Кожа, виднеющаяся на спине, руках, ногах, была белой, испещрённой царапинами, синяками и струпьями. На её груди, прямо на коже, горела магическая печать — сложный узор из переплетённых серебристых линий, отдававших приглушённым, болезненным сиянием.

Она не двигалась, не смотрела на нас. Просто сидела, замершая, пытаясь стать как можно меньше, невидимой. Атмосфера вокруг клетки была тяжёлой и гнетущей. Даже шум рынка здесь казался приглушённым.

К нам подошёл владелец: мужчина лет пятидесяти, с брюхом, выпирающим из-под потёртого кожаного жилета, и лицом, на котором застыло выражение вечной усталости и цинизма. Его глаза были маленькими, свиными и блестящими от жира. Он вытер руки о грязный передник и кивнул в сторону клетки.

— Интересуетесь? — спросил он: голос хриплый, без эмоций.

— Да, — ответил я, стараясь говорить так же деловито. — Что с этим… товаром не так? И почему он в таком состоянии? Клетка тоже…

Торговец фыркнул, махнул рукой.

— А, этот: специфический товар. И строптивый, чёртов строптивый. Покупателей нет, потому и состояние соответствующее. Содержание недешёвое, а толку — ноль.

— Строптивый? — переспросил я.

— До безобразия, — подтвердил торговец, плюнув в сторону. — Фелид или кат… или кэтфолк, как их ещё зовут в далёких землях: кошачий народец. Эта из дальних родственников чёрных пантер, что в джунглях водятся. Только у этих шерсть пушистее, особенно в детстве: хвост — вот такой, мохнатый. А эта — она, девочка-то, судя по зубам и виду, лет десяти, не больше.

Я почувствовал, как Сергей рядом замер. Его собственная природа, должно быть, отзывалась на вид другого зверочеловека, да ещё в таком состоянии.

— А в чём проблема, если конкретнее? — спросил я, хотя ответ был почти очевиден.

— Как я уже сказал: характер, — сказал торговец, разводя руками. — Отказывается от всего: есть — не ест нормально, мыться — не моется. На людей кидается, хоть печать её жжёт изнутри, как раскалённым железом. Одну женщину, что за ней присматривала, в лицо когтями оцарапала: чуть глаз не выбила. На контакт не идёт, ни на какой. Агрессивная и дикая, будто в ней только зверь остался. Кормим бывает насильно и когда уже от голода либо от боли теряет сознание или совсем не может сопротивляться. А так… — Он пожал плечами. — В общем, товар бракованный. Отсюда и цена.

— Какая цена?

Торговец посмотрел на меня оценивающе, потом на Сергея.

— Вижу, вы человек с деньгами, но не дурак. Обычного обученного раба, годного в работники или охранники, я бы и за два, и за три золотых отдал. Эту… отдам за золотой. Чисто, чтобы место освободить и затраты покрыть. Документы на неё в порядке, печать рабочая. Хоть на запчасти разберите: шкура, когти, глаза у фелидов ценятся у некоторых алхимиков.

Последние слова он произнёс безжалостно, как простой факт. Я почувствовал, как у меня всё сжалось внутри. Сергей тихо зарычал, глухой, едва слышной нотой, но торговец, похоже, не услышал или сделал вид, чтобы не потерять шанс закрыть сделку.

Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Я посмотрел на этот скомканный, грязный комочек в углу клетки: на её вжатые в колени уши, на тонкую, дрожащую спину, выпирающие позвонки.

Я не мог просто уйти. Разум конечно шептал, что это глупость, что это лишняя головная боль, что у меня уже есть Сергей, что у меня нет ни времени, ни ресурсов выхаживать дикое, агрессивное существо, которое, вероятно, никогда не станет нормальным. Но что-то внутри кричало и безапелляционно затыкало жалкий разум. Что-то сжималась в тугой, болезненный узел при виде такого отчаяния и жестокости.

— Хорошо, — сказал я, и голос мой прозвучал чуть более резко, чем я планировал. — Беру.

Торговец бровью не повёл, лишь кивнул.

— Мудрое решение. Только не говорите потом, что я вас не предупреждал. — Он повернулся и крикнул куда-то в сторону — Эй, Грох! Колдуна!'

Через пару минут к клетке подошёл другой человек: тощий, в потёртом чёрном капюшоне, с лицом, истощённым до костей. Он выглядел, как живой скелет обтянутый кожей. В руках у него был короткий жезл из тёмного дерева с навершием в виде чёрного кристалла. Это был колдун, специалист по тёмным, принудительным чарам.

— Новый хозяин, — булькнул торговец, кивнув на меня. — Делай своё дело.

Колдун без единого слова подошёл к клетке. Он не смотрел на меня, не смотрел на существо внутри: его глаза были пусты, как у мёртвой рыбы. Маг поднял жезл, начертал им в воздухе перед прутьями сложный, извивающийся символ. Воздух затрепетал, от узора потянулись тонкие, чёрные, словно дым, нити. Они проникли сквозь прутья, потянулись к печати на груди девочки и на ее кандалы на шее.

Та вздрогнула и подняла голову. В этот момент я впервые увидел её лицо. Оно было детским, с тонкими, почти хрупкими чертами. Большие глаза, янтарно-золотого цвета, с вертикальными зрачками, как у кошки, но сейчас они были расширены от ужаса и, возможно, боли. Ведь она явно сопротивлялась из последних сил воли мага и своей печати. Короткий, уплощённый нос, высокие скулы. Рот приоткрылся, обнажив маленькие, но острые клыки. Её уши расправились, настороженно наклонились вперёд. По её щекам текли грязные полосы от смеси слёз и грязи.

Она увидела колдуна, жезл, чёрные нити и зашипела. Звук был низким, хриплым, полным такой ненависти и страха, что по спине пробежали мурашки. Девочка отползла в самый дальний угол, прижалась спиной к ржавым прутьям, её спина выгнулась дугой, шерсть на хвосте и ушах встала дыбом. Она была похожа на загнанного раненого зверька, готового к последнему отчаянному прыжку.

Колдун проигнорировал это. Он бормотал что-то на непонятном языке, голос его звучал, как скрип заржавевшей двери. Чёрные нити коснулись печати. Серебристый узор на её груди вспыхнул ярко-белым болезненным светом. Девочка вскрикнула: коротко, отрывисто, словно её ударили ножом. Её тело выгнулось, мышцы напряглись до предела, когти впились в доски под ней. Она застыла на несколько секунд, дрожа всем телом, глаза закатились. Потом свет погас, и она рухнула на бок, без сил, лишь грудь судорожно вздымалась.

Колдун повернул жезл ко мне. Одна из чёрных нитей отделилась от основного клубка и потянулась ко мне. Я невольно отшатнулся, но остановился. Нить коснулась моей левой руки, чуть выше запястья. На мгновение стало холодно, будто прикоснулись льдинкой. На коже, прямо поверх перчатки, проступил бледный, едва заметный серебристый знак — простой круг с тремя пересекающимися линиями внутри. Он тут же потускнел и исчез, растворившись, но я почувствовал слабый, отдалённый толчок, странную связь, тонкую, как паутинка. Она тянулась от меня к клетке, к тому существу внутри.

— Печать переписана, — монотонно произнёс колдун, опуская жезл. — Вы — новый владелец. Она не сможет причинить вам вреда, украсть ваше имущество или сбежать за пределы обозначенного расстояния. Попытка будет вызывать боль, пропорциональную нарушению. В случае неповиновения вы можете активировать печать принуждения, сосредоточив на ней волю. Инструкции — в документах.

Он бросил на меня пустой взгляд и, не дожидаясь ответа, развернулся и ушёл, растворившись в толпе, у него еще полно работы на сегодня.

Торговец в это время подозвал огромного, грузного оркоида — другого своего раба (уже личного) с тупым лицом и могучей, как ствол дерева, шеей. Тот молча подошёл к клетке, взял её за верхние уголки и, не обращая внимания на слабое шипение и попытки девочки отползти, поднял, как чемодан. Она была лёгкой, почти невесомой в его руках. Оркоид понёс клетку к нашей повозке. Печать на его плече тоже имелась.

Торговец сунул мне в руки свёрнутый в трубку пергамент, запечатанный сургучной печатью с каким-то знаком.

— Документы. Там всё: откуда привезли, возраст, состояние печати, инструкции по уходу и управлению. Теперь это ваша головная боль, юный господин, удачи вам с ней.

На его лице мелькнула неискренняя, жирная улыбка. Он протянул руку.

Я молча отсчитал из кошелька сто серебряников — ровно один золотой. Монеты звякнули в его ладони. Он быстро пересчитал, кивнул, и улыбка стала ещё шире.

— Приятно иметь дело с понимающим клиентом. Забирайте.

Оркоид уже поставил клетку в кузов нашей повозки. Ржавые прутья глухо звякнули о дерево. Существо внутри зашевелилось, слабо, будто после удара. Оно снова свернулось в клубок, уткнувшись лицом в колени, хвост обвился вокруг тела. Более фелид не смотрел на нас.

Я вздохнул, почувствовав тяжесть в груди. Сергей стоял рядом, его взгляд был прикован к клетке: в его глазах читалась смесь сочувствия, настороженности и… понимания, он знал, что значит быть в клетке.

— Поехали, — тихо сказал я. — В трактир.

Мы сели на облучок. Сергей взял вожжи, щёлкнул языком, и лошадь тронулась, медленно разворачиваясь на грязной площади. Я обернулся, ещё раз взглянув на ржавую клетку в кузове. Грязный, замкнувшийся в себе комочек, дрожащий от каждого толчка повозки.

Головная боль — именно так. Я только что купил себе огромную, сложную, возможно, неразрешимую проблему. Десятилетняя девочка-фелид: дикая, агрессивная, травмированная до предела. Что я буду с ней делать? Как её содержать? Как заставить есть? Как… вообще с ней взаимодействовать?

Мы ехали обратно, к «Золотому Якорю», и я сидел, глядя на убегающие под колёсами камни мостовой, пытаясь придумать хоть какой-то план. А вокруг нас шумел город, жил своей жизнью, не обращая внимания на ещё одну сломанную судьбу, купленную и проданную за горсть монет.