Теперь, когда два сыродутных горна стояли как суровые глиняные стражи на краю участка, пришло время возвести вокруг них саму крепость — настоящую кузню.

Первая, примитивная печь, в которой я выплавлял медь и олово, давно была разобрана на кирпичи: её материалы пошли на фундамент для новых сооружений. Ребята Прокоп и Максим, уже привыкшие к моим нестандартным задачам и щедрой оплате (как уже было сказано: по серебрянику в два-три дня — целое состояние для деревенского работяги!), взялись за новую работу с энтузиазмом.

Под моим руководством они начали с фундамента. Я понимал, что обычного самана для стен, окружающих раскалённые до бела горны, будет недостаточно — нужна была прочная основа, изолирующая от влаги и выдерживающая вес.

— Роем траншею вокруг печей, — объяснил я, очертив палкой на земле контур будущего строения. — Метра два в глубину, в пол шириной. Отступите от стен горнов на полметра, чтобы был зазор для ремонта и тепло не уходило прямо в стены.

Прокоп, молчаливый, лишь кивнул и взял кирку. Максим, вечно улыбающийся, присвистнул, но тоже взял лопату. Работа была тяжёлой: земля, оттаявшая лишь на поверхностном слое, ниже была ещё плотной и промёрзшей. Но обещанные серебряники в кармане творили чудеса. За день они вырыли ров по всему периметру, и стены траншеи встали ровными и отвесными.

На следующий день началась засыпка. Сначала — слой крупного речного песка, который я велел добыть чуть дальше по руслу. Парни таскали его мешками, трамбовали ногами и специальными колодами. Песок должен был стать дренажем, отводящим грунтовые воды. Поверх песка пошёл бутовый камень — всё, что могли найти вокруг: плоские плиты песчаника с обрыва, округлые валуны с полей, даже битый кирпич от старых развалин и моей печи.

Но самый важный этап был впереди. Я собрал в кучу странную смесь материалов, которую требовал мой план, почерпнутый из смутных воспоминаний о строительных технологиях прошлой жизни, дополненный догадками и трактатом о материалах.

— Вот, — сказал я, указывая на приготовленное. — Речная глина — основная вязкая масса. Шлак и зола от прошлых плавок — для повышения прочности, плотности, морозостойкости и водонепроницаемости. Яичные желтки и немного молока (купил у соседки за несколько медяков) — в древности их использовали как пластификаторы и связующее. Бракованная, непригодная для пряжи овечья шерсть (её принесла мама из своих запасов, а отец выпросил у односельчан) — она, распушиваясь, создаст внутри микроарматуру, предотвратит растрескивание при высыхании. И вода. Много воды.

Прокоп, привыкший к обычной глине, песку и бревенчатым сваям, смотрел на эту мешанину с профессиональным скепсисом, но денег был аргумент важнее. Максим же просто веселился, помешивая получившуюся жижу огромной лопатой в выдолбленном корыте.

— Да уж, молодой начальник, — усмехался он, — кузницу-то мы тебе не кузницу, а пирог какой-то строим! С яйцами да молоком!

Но я стоял над ними, требуя тщательности. Жидкость должна была быть однородной, густой, как очень крутая сметана, без комков. Когда консистенция меня удовлетворила, мы приступили к заливке.

Парни черпали вёдрами странную смесь и выливали её в траншею поверх камней. Густая, серая масса с вкраплениями золы и клочками шерсти медленно заполняла пустоты, обволакивала булыжники, пока не поднялась почти до краёв рва. Работа была грязной, долгой, и к вечеру все мы были вымазаны с ног до головы.

Фундамент теперь должен был сохнуть. Процесс этот был небыстрым — такая масса, да ещё с органическими добавками, требовала времени для схватывания и твердения. Чтобы ускорить процесс и не терять рабочих, я дал новое задание: продолжать делать саманные кирпичи. Пока сох фундамент и досыхают/обжигаются горны, нам нужны будут материалы на стены.

И парни работали. Работали как заправские машины, которых заправили не соляркой, а серебряными монетами. Они уже выработали свой ритм: утром — замес глины, формовка кирпичей, вечером — укладка на просушку под навес, который мы соорудили из жердей и старого холста. Через день — новая партия. КПД был на удивление высоким. Уважение к рабочим и достойная плата творят чудеса.

Примерно через неделю, когда фундамент хоть и не высох до конца, но уже приобрёл достаточную прочность (не проваливался под ногой и не лип к лопате), началась кладка стен. Прокоп брал высохшие кирпичи, обмакивал их торцом в жидкую глиняную болтушку и с ловкостью, выработанной годами, укладывал их в шахматном порядке. Максим подносил материал, замешивал раствор, следил за уровнем с помощью простейшего отвеса из верёвки с камнем.

Стены росли медленно, но верно. Они окружали два горна полукругом, с расчётом на то, что с одной стороны будет вход, а с другой — место для склада древесины, угля, руды и готовых изделий. Высота была запланирована чуть выше максимального человеческого роста, чтобы под крышей сохранялось тепло и не гуляли сквозняки. Работа кипела. Звон серебряников в карманах Прокопа и Максима был лучшим мотиватором: они не отлынивали, не пили в перерывах (я строго-настрого запретил), а делали дело качественно и сноровисто.

Я же в эти дни не сидел без дела. Пока парни трудились, я готовил остальное. Заказал у отца крепкие стропила для крыши и дверную коробку. Договорился с местным горшечником о большом количестве огнеупорных глиняных тиглей для плавки. С помощью Ани (чей взгляд, усиленный заколкой и перстнем, видел малейшие трещинки да изьяны) проверял качество возведения стен.

Вечерами, когда рабочие уходили, а тишина опускалась на стройплощадку, освещённую лишь тлеющими углями в ямах для обжига горнов, я обходил своё детище. Две массивные печи, похожие на древних идолов, уже почти готовые к работе. Широкий, мощный фундамент, впитавший в себя десятки вёдер странного раствора. Поднимающиеся стены из самана.

Это была уже не банька-мастерская. Это было начало чего-то настоящего: первой настоящей кузни Яра Громова. И каждый потраченный серебряник, каждый брошенный в землю камень, каждый высушенный на солнце кирпич приближал тот день, когда здесь, под рокот мехов и звон молота, начнут рождаться не просто кольца или ножи, а нечто большее. Нечто, что изменит не только мою жизнь, но, возможно, и многое вокруг. Но пока что нужно было лишь продолжать строить.

…

Утром и днём мужики возводили мою первую личную кузню, а вечером я решил впервые использовать свои новые печи. Воздух уже пах не просто сырой землёй и глиной, а чем-то новым: прогретой каменной кладкой, сухой соломой и ожиданием.

Пока Прокоп и Максим укладывали последние ряды саманных кирпичей, формируя полукруг стен вокруг будущего рабочего пространства и другие внешние стены, я занялся подготовкой. Горны, прошедшие неделю медленного, контролируемого обжига, теперь стояли тёплыми даже на ощупь. Их глиняные бока в некоторых местах потрескались в тонкую сетку, как кожа старика, но выдержали и теперь были твёрдыми, как настоящий камень. Внутренние камеры, очищенные от золы и углей, зияли тёмными жерлами.

Я зажёг их оба. Сначала — растопку из сухой щепы и бересты в поддувале, потом — мелкий уголь. Когда пламя уверенно занялось, я подключил меха. Мощный, ровный гул наполнил пространство. Воздух, вдуваемый в фурменные отверстия, заставил угли вспыхнуть ярко-оранжевым, затем жёлтым, и наконец — почти белым сиянием. Жар волнами пошёл от печей, отгоняя вечерний холод. Это был уже не тот кустарный огонь из моей первой печки: это был промышленный, сконцентрированный жар, способный плавить не только медь, но и железо.

«Настало время плавить серебро», — подумал я, доставая из кармана мешочек.

В нём лежали серебряные монеты — моя доля от продажи колец, часть которой я решил пустить не на покупку, а на созидание. Да, для серебра не обязательно было так жестко раскочегаривать печи мехами, но я должен был проверить их пригодность на будущее.

Через пару дней, в начале мая, у отца был день рождения. Пора было ваять подарок. И не простой, а из нового материала, с новыми возможностями. Столько всего впервые и за раз: первая плавка в новых печах, первая работа с серебром, первая попытка зачаровать что-то столь ценное. Что ж, приступим.

Я разделил горсть серебряников пополам. Одну часть бросил в небольшой огнеупорный тигель и поставил его в первую печь — ту, что была зачарована на «+1 к качеству полученного материала». Вторую — в такой же тигель во вторую печь, с меткой «+1 к скорости выплавки».

Процесс пошёл почти сразу. Как и было замечено ранее: серебро, в отличие от меди, плавилось при заметно более низкой температуре. Уже через несколько минут в тиглях заколебалась жидкая, зеркальная лужица. Но разница была заметна даже невооружённым глазом. В первой печи серебро таяло равномерно, без пузырьков и мутных плёнок на поверхности. Оно было похоже на расплавленный лунный свет — чистый, холодно-белый. Во второй печи процесс шёл быстрее: монеты буквально «поплыли» почти на минуту раньше, но поверхность жидкости слегка рябила, были видны мелкие, быстро исчезающие пузырьки.

Я вытащил оба тигля длинными щипцами. Жар бил в лицо, заставляя щуриться. Аккуратно, чтобы не расплескать драгоценный металл, я разлил расплав в две заранее приготовленные песчаные формы — простые желобки, которые должны были дать мне серебряные прутки.

Они остывали быстро. Когда я выбил их из форм и очистил от песка, разница стала очевидной. Пруток из первой печи был идеально ровным, с гладкой, почти полированной поверхностью, отливавшей мягким, матовым блеском. Он был тяжёлым, плотным, и при лёгком ударе о камень звенел чистым, высоким звуком. Пруток из второй печи был чуть шероховатым, с едва заметными раковинками, его блеск был более тусклым, зеркальным, но с лёгкой рябью. Он тоже был прочным, но звон был чуть глуше.

Вывод напрашивался сам собой: зачарования на печах действительно работали. Одна давала более чистый, качественный материал. Другая — ускоряла процесс. Это был нужный эксперимент. Для ответственных вещей — первая печь. Для массовой, быстрой переплавки — вторая.

Я взял лучший образец — тот самый чистый, матово-белый пруток. Он был тёплым в руке, и в его глубине, казалось, был заключён не просто металл, а сгусток лунного света. Из него я и решил ваять подарок отцу.

Серебро… Мне было интересно: сколько моей маны, сколько моей «души» сможет выдержать этот благородный металл? Медь и бронза уже были изучены, их пределы я примерно знал. Серебро же в теории было иным: более податливым к магии, что следовало из сказок, более «чистым» проводником. Но как оно всё обстоит в реальности?

Я разогрел конец прутка в горне и начал ковать. Серебро было мягче бронзы, оно поддавалось ударам молота легко, почти ласково. Я решил не придумывать колесо заново, ведь идея с перстнями прекрасно работала, так что, выковал из него массивный, но изящный перстень. Широкое, гладкое поле для гравировки, массивный обод. В верхней части я аккуратно, с помощью тонкого зубила и молоточка, сделал гнездо для вставки. Камень я выбрал привычный — небольшой обломок яшмы, но не кроваво-красной, а тёмно-зелёной, с прожилками, напоминающими древесные волокна. Он должен был символизировать связь отца с деревом, с его ремеслом.

Когда оправа была готова и камень надёжно закреплён, настал самый ответственный момент — зачарование.

Я снова хотел помочь отцу в его нелёгком плотническом деле, но на этот раз решил использовать иной параметр. А что нужно плотнику? Физическая выносливость, чтобы стоять у верстака часами. Точный глазомер, чтобы резать «в нитку». Сила, чтобы управляться с тяжёлым брусом и топором. Пространственное мышление и воображение, чтобы видеть будущее изделие в груде досок. Надо было выбрать что-то одно, но максимально эффективное.

Я решил начать с самого простого, с фундамента: с силы. Ведь сила — это не только поднятие тяжестей. Это уверенность в руке, когда ведёшь рубанок. Это устойчивость, когда бьёшь киянкой по стамеске. Это возможность работать дольше без дрожи в пальцах.

Взяв готовый перстень в руки, я закрыл глаза, настроился на течение маны. «Кольчуга» под свитером отозвалась гулом, она была полна. Я примерился мысленно, подводя руки к перстню и пробуя «на вкус» своей души разные числовые параметры. +1, +2, +3… Серебро отзывалось иначе, чем бронза: оно не сопротивлялось, а будто впитывало и ожидало большего. Я почувствовал, что его потенциал выше. Что вполне возможно наложить не +2 или +3, а +4 к силе. Рискованно? Немного. Но материал того стоил, а отец — тем более.

«Что же, пусть так оно и будет», — решил я.

Концентрируясь, я начал наносить метку. Не на внешнюю сторону, а внутрь, на ту поверхность, что будет касаться кожи. Слова формировались в уме и перетекали в металл: «+4 к силе носителя». Мана уходила стремительно, будто серебро было губкой, воздух вокруг заколебался, запахло озоном и чем-то холодным, металлическим. Перстень в моих руках стал горячим, яшма в нём на мгновение вспыхнула изнутри тёмно-зелёным светом, будто в глубине камня зажгли крошечный изумрудный огонёк.

Голова закружилась, в ушах зазвенело, это было мощнее, чем я ожидал. Но я удержал концентрацию, довёл процесс до конца. Когда последний символ встал на своё место, я едва устоял на ногах. Руки дрожали. Перстень, остывая, стал просто тяжёлым, тёплым куском металла с красивым камнем. Но через лупу на его внутренней поверхности была видна сложная, переплетённая вязь — не просто слова, а узор, напоминающий перевитые корни могучего дерева.

К позднему вечеру серебряный перстень с тёмно-зелёной яшмой, дарующий носителю +4 к силе, был готов. Я положил его в маленькую дубовую шкатулку, которую заранее вырезал и отполировал. Подарок был сделан. Оставалось только дождаться дня рождения и посмотреть, как отец, привыкший к своему старому, бронзовому перстню, отреагирует на эту серебряную мощь. А завтра… завтра предстояло продолжить строительство кузни и, возможно, новые эксперименты. Но сейчас я был доволен: первый блин не вышел комом. Печи работали, серебро охотно подчинилось и в моих руках лежало доказательство того, что мой дар растёт вместе со мной. А ведь у меня еще были золотые монеты и еще множество идей. Однако, мановую кольчугу также следует увеличить, а вернее даже просто доделать, ибо в ней пока было лишь около двух сотен бронзовых колечек.