Апрель уплыл днями, насыщенными до предела, каждый из которых был отмечен своим ритмом, своим трудом и тихим, упорным ростом.

Для Ани это было время полного погружения в мир охотников и собирателей, который открыл перед ней Тарас. Её тренировки перестали быть просто уроками — они стали её новой жизнью. С рассвета и до позднего вечера, выполнив домашние обязанности, она уходила к охотнику на опушку. Я иногда наблюдал за ними издалека: вначале егерь, скупо жестикулируя, показывал что-то на земле, объясняя повадки зверя или устройство новой ловушки. Потом Аня повторяла: её движения поначалу были скованными, неуверенными, но с каждым днём становились точнее и плавнее.

Она училась не просто движениям — она училась состоянию. Состоянию полного слияния с лесом. Дышать так, чтобы пар не стелился столбом. Ступать так, чтобы не хрустела ветка. Видеть не отдельные деревья, а картину: где тень ложится неестественно, где след слишком свеж. Слушать, где птицы неожиданно замолчали или наоборот. Её восприятие, и без того обострённое подаренными кольцами, теперь работало в тандеме с этим знанием, превращая её из наблюдателя в настоящего охотника.

Прогресс был ошеломляющим. К концу месяца Тарас, человек не склонный к похвалам, лишь качал головой и хрипел:

— Упрямая. Да с такими глазами да выдержкой… из тебя отменный стрелок и лесник выйдет.

И в доказательство своих слов однажды вечером вручил ей лук. Не игрушечный/тренировочный, а настоящий, хоть и старый, композитный — собранный из разных пород дерева для гибкости и мощи, потемневший от времени и рук. Небольшой, словно подогнанный под её рост и силу. Вместе с луком он отдал колчан с двумя дюжинами стрел: часть с грубыми, но острыми каменными наконечниками для тренировки и охоты на мелкую дичь, часть — с отточенными костяными, уже для чего-то посерьёзнее.

Я же, усвоив азы (как читать основные следы, как двигаться более-менее бесшумно, как разводить костёр), постепенно отошёл от ежедневных тренировок. Моя дорога вела в другую сторону. Пока Аня оттачивала своё тело и рефлексы, я копался в магии вещей.

Весь накопленный за месяц лом, вся добытая с Аней руда (мы вновь прошлись по речке, ведь снег уже растаял и ничего не скрывал), медяки, выменянные у соседей, — всё это отправилось в тигель. Процесс стал почти медитативным: раздуть меха, наблюдать, как металл плавится и сливается в однородную, сияющую массу, разлить по формам. Я вновь отливал десятки мелких, тонких колец. Каждое кольцо я потом часами шлифовал, полировал до зеркального блеска, а после наносил метку. Не сложную, не уникальную, а простую, как гвоздь и всю ту же: «+4 к максимуму маны» или «+1 к восстановлению маны в час». Рутина, доведённая до автоматизма.

К концу апреля у меня набралась внушительная коллекция, что я вплёл в свою «кольчугу». Надев всё это под одежду, я почувствовал привычный, но возросший до невероятного уровня гул энергии внутри. Мысленно прикинув, я оценил свое приобретение примерно в «+400 к максимуму маны» и «+50 к её восстановлению в час». Примерным потому, что на больших числах я стал замечать некоторое несоответствие теории и практики, но отбросим пока эти мысли в сторону. Это был уже не резерв — это был небольшой резервуар, готовый питать самые смелые эксперименты. И зрел новый эксперимент, к которому я уже был готов.

Наши с Аней дальнейшие вылазки к речке, уже освобождённой ото льда и снега, принесли последний богатый урожай (мы обследовали уже всю 'безопасную зону). По итогу: я с сестрой намыл приличное количество тяжёлого, зеленоватого халькопирита и тёмно-серого касситерита. Медную руду я уже давно заворачивал в два слоя тряпок, один из которых был влажный. Таким образом, при наличии влажной тряпки на лице в виде марли, вред для здоровья удалось минимизировать. Переплавка прошла без сучка без задоринки: опыт и мощные магические перстни делали своё дело. У меня оказалось достаточно чистого металла для нового амбициозного проекта.

Я давно размышлял о стихийной магии. Из них самой универсальной, разрушительной и, что важно, психологически эффективной был огонь. Дикий зверь, гоблин, да что уж там, даже разумный противник — все они на генетическом или подсознательном уровне боятся пламени. Огонь — это свет в темноте, тепло в стужу, оружие и инструмент. Но как подступиться к нему с моим даром было неочевидно.

Я пробовал экспериментировать на других понятиях да вещах и в итоге понял: моя магия (дар) работала с предметами, давая им так-сказать определенные свойства, но не вкладывала в носителя знание заклинаний или какие-либо иные познания. Отец, к примеру, уже знал свое ремесло, новых знаний мой перстень ему не дал, но усилил понимание и чувства в этой области.

А что, если я мог попробовать обойти это ограничение? Что если создать предмет, усиливающий не конкретное заклинание, а саму врождённую предрасположенность, сродство носителя со стихией?

Идея была рискованной, к тому же, у меня не то, чтобы не было склонностям к стихиям, по заявлению странствующего мага, у меня не было абсолютно никакой предрасположенности к магии в общем, как к понятию. Однако, не зря же я так долго, рискованно и усиленно тренировался со своим даром?

Магия огня, даже в пассивной форме, могла быть опасна для самого создателя. Поэтому прежде чем взяться за главное, я изготовил страховку. Из толстой бронзовой пластины я выковал широкий, массивный браслет-наруч. В его центр вставил крупный, тёмно-красный обломок яшмы, похожий на застывший уголь. Метку нанёс чёткую, ясную: «+3 к защите от огня носителю». Не к общей защите, а именно к сопротивлению пламени, жару, ожогам. Когда работа была закончена, браслет, надетый на запястье был надет, и кожа под ним казалась прохладной даже у раскалённого горна. Страховка готова.

Только после этого я приступил к главному. Я взял ещё один кусок бронзы, самый лучший, без единой раковины. Долго и тщательно выковывал из него кулон — не просто слиток, а каплевидную пластину, отполированную до зеркального блеска. В его верхней части я закрепил кусочек ярко-оранжевой, почти алой яшмы, внутри которой, казалось, навсегда застыл отблеск пламени.

Сделав глубокий вдох и почувствовав, как сотни колец на моём теле наполняют меня почти безграничной (пока что) силой, я сосредоточился. Я представлял не просто огонь. Я представлял его суть: тепло, движение, разрушение и очищение, ярость и жизнь. Представлял, как эта суть становится ближе, понятнее, как будто язык пламени превращается в родную речь. Кончиком пальца, раскалённым от концентрации маны, я начал выводить метку на обратной стороне кулона: «+1 к предрасположенности владения магией огня носителем».

Процесс был иным, чем с простыми кольцами. Мана уходила не потоком, а будто выжигалась, испарялась с каждой буквой. Воздух вокруг заколебался от жара, запахло гарью и раскалённым металлом. Бронза под пальцем стала горячей, яшма внутри заалела, будто в ней разожгли крошечное пламя. Я чувствовал, как защитный браслет на руке напрягся, поглощая часть этого жара, не давая ему обжечь кожу. Но также я ощущал, что справлюсь.

Когда последний символ был нанесён, я едва устоял на ногах: голова гудела, в ушах звенело. На кулоне, остывая, осталась сложная, переплетённая вязь — не просто слова, а еще и что-то вроде символа, узора, напоминающего и язык пламени, и спираль раскалённых углей. Он был тёплым на ощупь, и эта теплота была живой, пульсирующей в такт моему собственному сердцебиению.

Я не знал, сработает ли это и не знал, как именно это будет работать. Но я сделал первый шаг в новую, пугающую и манящую область. И теперь у меня был огонь, заключённый в бронзе, висящий на груди рядом с холодной тяжестью мановых колец. И браслет-страж, готовый защитить, если этот капризный огонь вырвется наружу.