Две недели в «Золотом Якоре» прошли под знаком тяжёлого, но целительного труда и медленного, хрупкого душевного выздоровления.

Моя жизнь свелась к простому, почти примитивному ритму. Я стал грузчиком (помощником), подсобным рабочим, мальчиком на побегушках. Работа начиналась на рассвете, когда двор трактира ещё пах ночной сыростью. Помощники Василия (настоящие грузчики — двое крепких, неразговорчивых мужиков по имени Фёдор и Семён) сразу взяли меня в оборот. Они не были злыми, но и сюсюкаться не собирались: я был ещё одной пусть и слабой, но парой рук, и руки эти должны были работать.

Я таскал тюки с шерстью и льном, мешки с зерном и солью, ящики с керамикой и скобяными изделиями, знакомые табуретки и другую мебель. Грузы были разными: одни — относительно лёгкими, но громоздкими, другие — небольшими, но чудовищно тяжёлыми. Спина и плечи горели огнём после первого же дня, ладони вновь покрывались новыми водяными мозолями, которые позже грубели и превращались в жёсткие натруженные участки кожи рядом с прежними кузнечными. Я научился правильно приседать, чтобы поднять тяжесть, распределять вес, работать в паре, передавая ящик из рук в руки. Фёдор, бывший солдат, иногда бурчал короткие указания: «Не горбись, ноги шире», «Дыши в такт, не задыхайся». Это была наука выживания мышц и костей.

Помимо погрузки, были и другие обязанности: помочь на кухне вынести золу из очага, наносить воды из колодца для лошадей, подмести двор, перебрать и смазать сбрую. Я позволял сильно экономить на труде работников «Золотого Якоря». Работа была монотонной, физически истощающей, но в этой монотонности была странная терапия. Не нужно было думать о баронах, о магии и о будущем, переживать за Аню. Нужно было просто делать. И с каждым днём тело, хоть и ныло, но крепло, приспосабливалось. Сильно помогала кузнечная закалка, но тут, все же, мышцы требовались несколько другие. Я даже чуток начал понимать в торговле, слушая разговоры Василия с другими купцами или его указания Фёдору. Запомнил почему выгодно везти шерсть именно сейчас, перед началом осенних холодов, узнал, как оценить качество кожи по запаху и гибкости. Это были крупицы практического знания, далёкие от высокого ремесла кузнеца, но такие же прочные и нужные.

А тем временем, в тихой комнате на втором этаже и за столом в углу общей залы, происходило чудо более важное: Аня постепенно возвращалась к жизни. Не сразу: первые дни она почти не выходила из комнаты, и я приносил ей еду. Но однажды утром я застал её сидящей за нашим общим столиком, на котором были разложены какие-то свитки и гроссбухи Василия. Она сидела, подперев щёку рукой, и внимательно, с легкой морщинкой между бровей, вглядывалась в столбцы цифр.

Василий, проходя мимо, заметил это. Он остановился, посмотрел на неё, на аккуратный почерк в графах (это была его же собственная запись), и что-то сообразил.

— Девушка, — сказал он негромко. — А грамоту знаешь? Цифры различаешь?

Аня вздрогнула и кивнула, не поднимая глаз.

— Отец… нанимал учителя, — тихо произнесла она первые связные слова за много дней.

Так началось её погружение в новое ремесло. Григорий, будучи сам неграмотным, настоял, чтобы дочь освоила письмо, счёт и основы арифметики. «В кузнечном деле без счёта никуда, — говорил он, как позже призналась Аня. — А ещё, если что случится, чтобы не обманули». Горькая насмешливость судьбы: его предусмотрительность стала теперь её спасательным кругом.

Василий, человек практичный, сразу оценил потенциал. Он стал давать ей простые задания: сверить списки товаров, переписать начисто черновик договора, подсчитать расходы на фураж для лошадей на обратный путь. Сначала робко, потом всё увереннее, Аня погружалась в этот мир цифр и строк. Это была работа, не требующая физических сил, но требующая сосредоточенности. И эта сосредоточенность стала для неё щитом от воспоминаний. Она не просто смотрела в окно, она думала, вычисляла, искала ошибки. На её лице, всё ещё бледном, но уже не таком пустом, иногда появлялось выражение лёгкого недоумения или удовлетворения, когда она находила несоответствие и решение. По вечерам она могла уже сама спуститься в зал, поужинать со всеми, и даже изредка, очень тихо, ответить на какой-нибудь вопрос о погоде или о делах.

Я наблюдал за этим, и камень на душе понемногу сдвигался. Она оживала: не той резвой, улыбающейся девочкой из-за прилавка «Алой Подковы», а более тихой, повзрослевшей, но вновь живой. Работа шла ей на пользу куда больше, чем мне.

И вот, в конце второй недели, когда караван был почти готов к отправке, а воздух уже пахло дорогой и пылью будущего пути, в «Золотой Якорь» вошли они.

Первым появился Игнат Рыжебородый. Его коренастая, широкая фигура в потёртой кольчуге, с топором за спиной, заполнила дверной проём. Он окинул зал насмешливым, дружелюбным взглядом своих светло-голубых глаз и тут же заметил меня, таскающего пустые бочки в сторону погреба.

— Ну-ну, поглядите-ка, кто у нас тут вырос за месяц! — провозгласил он своим высоким голосом. — Из подмастерья в грузчики подался? Здорово, Яр!

За ним, словно тени, вошли остальные: Лев Зоркий, по-прежнему такой же худой и собранный, с луком за плечом, Катерина Быстрая в своей неизменной потёртой кожаной куртке, и, наконец, сам Борис Каменев. Лидер команды вошёл последним, его жилистая фигура с прямой спиной и лицом в мелких шрамах внушала спокойную уверенность, а оценивающий карий взгляд нашёл меня, затем скользнул по залу, отмечая обстановку.

Мы встретились взглядами. В их глазах уже читалось знание: слухи, конечно, дошли и до них. Но в их профессии смерть и пожары — часть пейзажа. Они отдали дань уважения молчаливым кивком, без лишних слов соболезнований, которые только ранят.

— Яр, — глухо позвал Борис, подходя ближе. — Слышали, что случилось. Скверное дело.

— Да, — просто ответил я, откладывая бочку.

— Мы снова, как обычно, — продолжил Борис, опуская голос. — Будем сопровождать караван Василия в ваши края через Глыбоград. Маршрут тот же, опасности те же. Будет возможность — поговорить в пути.

В его словах «поговорить в пути» звучало нечто большее, чем просто вежливая фраза. Это был намёк на невысказанное, на понимание, что история не так проста, как кажется. Игнат хлопнул меня по плечу (отчего я чуть не качнулся), Лев кивнул, а Катя, встретившись со мной взглядом, коротко улыбнулась: улыбкой, в которой была и поддержка, и готовность к действию.

Их присутствие, их привычная деловая готовность к дороге, стали последним штрихом в картине нашего отъезда. Они были живым мостом между кошмаром, который оставался в Аргонисе, и неизвестностью пути домой. С ними, железными и бронзовыми профессионалами своего дела, стало чуть спокойнее. Путь в Зорень через знакомый уже Глыбоград теперь казался не бегством, а целенаправленным движением вперёд. Пусть и с грузом пепла в сердце и новыми тяжёлыми воспоминаниями в голове.