«Костяной череп» за эти дни стал для нас не таверной, а убежищем: серым, дымным, пахнущим кислым пивом, дешёвым табаком и старой древесиной. Комната на втором этаже, под самой крышей, была крошечной: две узкие койки, грубый стол, один стул и крошечное окошко, через которое был виден лишь угол соседней крыши и клочок неба Аргониса, а точнее стены дворцовой цитадели. Зато она была относительно дешёвой, и хозяин, угрюмый тип с шрамом через глаз, не задавал лишних вопросов, если монеты звенели исправно. К тому же, вряд ли он мог не слышать о случившемся по соседству.

Выбор пал на это место не случайно: оно было в нескольких шагах от пепелища «Алой Подковы». Каждое утро я выходил и видел чёрный остов, вокруг которого уже сновала жизнь: мародёры-старьёвщики копались в пепле в поисках оплавленного металла, городские службы все еще медленно продолжали разбор завалов. Было странно и горько наблюдать, как место, бывшее центром нашей вселенной, становится просто проблемой городского благоустройства.

Эти дни прошли в каком-то тумане и механическом существовании. Я занимался делами, которые казались важными, но на деле лишь оттягивали момент, когда придётся смотреть в будущее. Очень помогло несколько соседей, через них я договаривался с похоронной гильдией, с храмом Агнбера, с помощью одного из соседей-кузнецов, который проявил редкую для этих мест жалость, мы оценили и продали немногое уцелевшее: несколько недоделанных клинков, которые не тронул огонь, ящик с инструментами Григория среднего качества, даже обугленные, но ещё целые балки пошли на продажу. Единственное, что я осмелился оставить себе это несколько мелких инструментов вроде напильника и, главное, магическое устройство похожее на лупу. Удивительно, но оно было полностью невредимо, лежа в своем футляре. Такое быстро продать не удастся, разве что по очень бросовой цене. В итоге, выручили немного: оплатив услуги храма, у нас осталось несколько серебряников и горсть медяков. Это были гроши, но они давали нам пару недель передышки.

Я несколько раз прочёсывал окрестности «Костяного черепа», надеясь увидеть знакомые лица: Бориса Каменева, Льва Зоркого, Катерину, может Игнат Рыжебород заглянул бы за кружкой эля. Но их не было: мир авантюристов жил по своему ритму, и наша трагедия была для него лишь эхом на окраине. Наверное, они еще не скоро узнают о случившемся: эта надежда оказалась призрачной, лишь подчеркнув наше одиночество.

Аня большую часть времени молчала: она сидела на кровати, обняв колени, и смотрела в стену. Иногда я заставал её, когда она тихо плакала, уткнувшись лицом в подушку, иногда она могла вдруг задать простой вопрос: «Яр, а что мы будем есть сегодня?» — и в её голосе была не детская беспомощность, а глубокая, взрослая усталость. Я порой заставлял её есть, следил, чтобы пила воду. Она слушалась, но её послушание было пугающим, пассивным, будто душа её всё ещё осталась там, в той горящей кухне. Ей было всего четырнадцать, и весь её мир рухнул за одну ночь.

А я… я был растерян. Да, внутри сидел опыт человека из другой жизни, знавшего цену бюрократии, арендной платы и психологических травм. Этот опыт подсказывал алгоритмы: составить бюджет, оценить риски, рассмотреть варианты. Но он был беспомощен перед детским телом, перед отсутствием реальной власти, перед леденящим страхом за это молчаливое дитя на соседней кровати. Я чувствовал себя неловко: мне, по сути, было больше, чем двенадцати, но в этом мире я был именно двенадцатилетним подмастерьем почти без гроша за душой. Для столичного города все, что у меня было — это не деньги, а смех. Моя «взрослость» была призраком, который не мог подписать контракт, не мог требовать справедливости, не мог защитить нас физически от реальных угроз.

И каждый вечер, глядя на то, как медяки исчезают из кошелька, я заставлял себя думать. Варианты вырисовывались чёткими и безрадостными. Если отбросить простой вариант пойти в безранговые наемники-подсобники, то…

Вариант первый: окраина. В любом случае, как и в варианте выше, требовалось уехать из самого сердца Аргониса, прочь от квартала Старых Стен, от всевидящих глаз барона Лествицы. Пересечь внешние стены, поселиться в одной из слобод, что теснятся у их подножия. Там жизнь дешевле, люди проще, опасность со стороны обиженного дворянина будет призрачнее, наверное. Я мог бы найти работу подмастерьем: не у такого мастера, как Григорий, конечно. У какого-нибудь деревенского кузнеца, что чинит плуги, подковывает волов и колит лезвия для кос. Работа тяжёлая, грязная, скучная, но я основы знал. Горн раздуть, металл до нужного цвета нагреть, держать заготовку: справлюсь. Платят там копейки, но, возможно, хватит на еду и крышу над головой. Для Ани это могло бы стать тихой гаванью, местом, где она могла бы медленно, очень медленно приходить в себя, где её не будут преследовать тени прошлого.

Вариант второй: бегство домой. Дождаться Василия-купца или любого другого каравана, идущего в сторону Зорени и вернуться. К отцу, к матери, к тёплому, пахнущему деревом и хлебом дому, где тебя любят просто за то, что ты есть. Я почти не сомневался: Степан и Анастасия, узнав нашу историю, распахнут двери и примут Аню как родную дочь. Ей там будет безопасно, тепло, её будут лечить заботой и тишиной родных полей да хвойных лесов. А я…

Я мог бы снова стать плотником: работа честная, знакомая. Но мысль эта вызывала во мне тихую, но упрямую панику. Почему-то это означало похоронить все мечты, которые частично зародились и точно окрепли здесь, в Аргонисе, мечты о магии, о ремесле, о том, чтобы вырваться из предначертанной колеи. Мечты, которую частично передал мне мой учитель. Словно это предательство по отношению к самому себе и к той искре, которую зажёг во мне Григорий. Зорень: там нет фестивалей кузнецов, нет гильдий авантюристов, нет библиотек, где можно что-то узнать о своём даре, нет даже намёка на ту жизнь, о которой я начал позволять себе думать. Однако, было кое-что поважнее: пускай путь в Зорень немного опасен и стоит много серебра, все же, это явно был бы выбор в пользу безопасности и благополучия Ани.

Лежа в темноте и слушая ровное, но беспокойное дыхание Ани, я метался между этими полюсами, пытаясь выдумать третий и четвертый варианты. Быть взрослым в мыслях оказалось в тысячу раз тяжелее, когда за каждое решение отвечаешь не только своей, но и чужой судьбой.

«Что же мне предпринять?» — этот вопрос висел в душном воздухе комнаты, смешиваясь с запахом старого дерева и отчаяния. Ответа не было. Было только тяжёлое, давящее молчание будущего, требовавшего выбора. И время, которое таяло с каждым звоном уходящей в таверну монеты.

…

Наступившее утро не принесло ясности, но принесло осознание: времени на раскачку нет. Медяки таяли, Аня пребывала в тихом оцепенении, а город вокруг жил своей жизнью, абсолютно не заботясь о нашей растерянности. После скупого завтрака (хлеб, сыр, вода) я твёрдо сказал Ане, что ухожу по делам и вернусь к обеду. Она лишь кивнула, не отрывая взгляда от окошка. Это её молчаливое доверие, её беспомощность, давили на плечи тяжелее любой кувалды.

Я вышел на Кривой переулок. Утро в квартале Ремесленников было шумным и деловитым. Со всех дворов доносился стук молотков, визг пил, запахи свежей стружки, кожи, разогретого масла и металла. Люди спешили по своим делам с озабоченными лицами: наш траур, наша потеря были здесь невидимы.

Мой путь лежал через оживлённый торговый квартал к трактиру «Золотой Якорь». Я шёл быстро, почти бежал, стараясь заглушить внутреннюю дрожь действием. План был прост как стальной слиток: найти Василия. Если найду — описать ситуацию, договориться о возвращении в Зорень, даже если придётся отдать последние серебряники. Если его нет — искать любой попутный караван, идущий в ту сторону. И если этот план рухнет — тогда, уже после обеда, я отправлюсь за внешние стены, в слободы, и буду стучаться в каждую кузницу или мастерскую, предлагая себя в подмастерья за еду и кров. Можно будет также обратиться и к Ивану Молоту за рекомендацией, либо советом. Вряд ли он возьмет второго подмастерье, да еще и с девчонкой, однако точно поможет хоть чем-то.

Торговый квартал встретил меня волной звуков и запахов. Крики зазывал, бряцание весов, ржанье лошадей, ароматы свежего хлеба, пряностей, вяленого мяса и, конечно, менее приятные: навоза, пота и тухлой воды. Я пробирался сквозь толпу, цепким взглядом выискивая знакомые лица или повозки. Сердце колотилось, но не от усталости, а от тревожной надежды.

«Золотой Якорь» был солидным, хоть и не роскошным заведением: двухэтажное каменное здание с добротной дубовой дверью и вывеской в виде якоря, покрытого позолотой. Здесь останавливались купцы средней руки, вроде Василия.

Я толкнул дверь. Внутри царила утренняя, деловая атмосфера. Несколько купцов в дорожных плащах обсуждали что-то за столиками, прихлёбывая из глиняных кружек. Слуги протирали полы. В воздухе витал запах жареной колбасы, лука и свежего хлеба.

И он был там. Василий сидел за угловым столиком, заканчивая поздний, неторопливый завтрак: яичница с салом, ломоть ржаного хлеба, кружка чего-то горячего. Он выглядел так же, как и месяц назад: аккуратная бородка с проседью, умное, расчётливое лицо, добротный кафтан. Увидев меня на пороге, он сначала лишь скользнул оценивающим взглядом, как на любого вошедшего. Потом его брови медленно поползли вверх.

— Яр Громов? — спросил он, и в его обычно спокойном голосе прозвучала неподдельная искренность. — Подойди, парень.

Я подошёл, чувствуя, как ноги стали ватными. Всё, что я готовил сказать, вдруг скомкалось где-то в горле.

— Господин Василий, — начал я, и голос мой прозвучал хриплым и чужим. — Мне нужна ваша помощь. Нас постигла беда.

И я начал рассказывать. Кратко, но без утайки: нападение банды, смерть мастера, пожар, наше бедственное положение с Аней. Голос сначала дрожал, потом выровнялся, стал сухим и чётким, как отчёт. Я говорил о бароне Лествице и о бесполезности моих обвинений. Говорил о том, что нам нужно уехать.

Василий слушал, не перебивая. Его умные серые глаза не отрывались от моего лица. Когда я закончил, он тяжело вздохнул и откинулся на спинку стула.

— Слухи до меня уже доходили, — сказал он тихо, глядя куда-то мимо меня, в пространство. — О пожаре в квартале Старых Стен, о погибшем кузнеце. Я даже пытался тебя разыскать, мальчик. Спрашивал у людей на рынке, заезжал к развалинам. Но тебя там уже не было. Думал, может, к отцу уехал или ещё куда.

Он помолчал, его пальцы постукивали по грубому дереву стола.

— Аня… дочь его жива? — спросил он.

— Жива, — кивнул я. — Но… ей очень плохо, она почти не говорит.

Василий кивнул, как будто что-то для себя решил. Его взгляд снова стал деловым, но в нём теперь читалась твёрдая решимость.

— Так. Брось ты эту комнату в «Костяном черепе», — сказал он резко. — Это место для… наемников, а не для детей в беде. Я сниму для вас с Аней комнату здесь, по соседству. Тихо, чисто, и кормить будут. За мой счёт, пока не уедем.

Я открыл рот, чтобы возразить, предложить свои жалкие монеты, но он отрезающе махнул рукой.

— Молчи. Не до того сейчас, и работу я тебе дам. Будешь помогать моим людям: грузить-разгружать товары, ухаживать за лошадьми, что-то по мелочи по хозяйству здесь, в трактире. Как подсобный рабочий. Платёж — кров, еда и место в моём караване, когда через пару недель тронемся обратно в Зорень.

Он посмотрел на меня строго, почти по-отцовски.

— Договорились? Или у тебя есть другие, более дурацкие планы?

Во мне что-то дрогнуло и рухнуло. Не ожидание чуда, а та ледяная глыба отчаяния и ответственности, что сжимала грудь все эти дни исчезла. Появился мост: хрупкий, временный, но мост через бездну ближайшего будущего. Не нужно было сегодня же идти в слободы, униженно проситься в подмастерья. У Ани будет крыша и еда. У меня — занятие и цель.

— Договорились, — выдавил я из себя, и голос снова подвёл, став сдавленным. — Спасибо вам, господин Василий. Большое спасибо.

— Ладно, ладно, — буркнул он, отводя глаза, будто смущённый искренностью. — Кончай киснуть. Сейчас я договорюсь с хозяином насчет комнаты. А ты беги, забирай ту девочку и ваши пожитки. Приводи сюда и смотри, чтобы она поела как следует. Понимаешь?

Я кивнул, не в силах вымолвить больше ни слова. Развернулся и почти выбежал из трактира. Утреннее солнце, пробивающееся сквозь дымку над Аргонисом, вдруг показалось не таким уж равнодушным. Путь был выбран. Не самый смелый, не самый амбициозный, но единственно верный сейчас. Мы едем домой. А там… там будет видно. Главное — вывести Аню из этого ада, дать ей шанс снова стать собой. А уж потом можно будет думать и о своей судьбе, и о мечтах, и даже… возможно, о холодной, отложенной на потом мести.