Борис кивнул Ане, аккуратно убравшей стрелы и кинжалы в холщовый мешок, и повернулся ко мне. Лицо его на мгновение смягчилось: едва заметно, но я поймал этот момент.

— Почти забыл, — негромко сказал он, доставая из-за пазухи сложенный вчетверо конверт из плотной бумаги. Углы помяты, на сгибах тёмные пятна: то ли от дорожной пыли, то ли от дождя. — Василий передал, сказал, что это тебе.

Я взял конверт обеими руками, бумага была тёплая от тепла его тела. Сверху крупными неровными буквами выведено: «Яру Громову, ученику кузнеца Григория Железнова, Аргонис». Под адресом маленькая приписка знакомыми округлыми буквами: «От мамы».

— Спасибо, — выдохнул я, прижимая письмо к груди.

Борис коротко улыбнулся одним уголком рта.

— Береги себя парень и слушай мастера.

Катерина помахала мне на прощание, Лев кивнул, Игнат гулко хлопнул ладонью по дверному косяку.

— Ещё увидимся, рыжий! — бросил сам рыжий он через плечо.

Дверь за ними закрылась. Аня смотрела мне в спину с лёгкой улыбкой, но ничего не сказала. Я сунул письмо за пояс: там оно «жгло» кожу через рубаху весь остаток дня.

Вечер прошёл в привычной рутине. Григорий велел мне разобрать инструменты: разложить напильники по размерам, протереть маслом тиски, проверить запас угля. Я работал быстро, но письмо в поясе не давало сосредоточиться. Руки делали привычное, а мысли улетали в Зорень к маленькому дому с резными ставнями, к вязанке дров у крыльца, к запаху маминых пирогов.

Ужин прошёл тихо. Аня подала гречневую кашу с салом и луком, чёрный хлеб, кружку молока. Григорий рассказывал о том, как завтра начнёт подгонять рукоять будущего церемониального меча, нужно добиться идеального баланса, чтобы клинок «пел» в руке.

Я кивал, жевал, слушал вполуха, конверт под рубахой все ещё казался горячим.

Когда мастер закончил есть и ушёл в кузню проверить хорошо ли погас горн, Аня посмотрела на меня и тихо спросила:

— Письмо от родных?

Я кивнул.

— Прочитаешь перед сном?

Снова кивнул. Она убрала посуду, не задавая больше вопросов.

Моя комната под крышей была маленькой, но своей. Узкая кровать, сундук для одежды, окошко: сквозь него сейчас лилось тусклое бордовое сияние позднего вечернего кристалла. Я зажёг свечной огарок на подоконнике, сел на край кровати, достал письмо.

Конверт открывался неохотно: бумага разбухла от влаги, видимо, попала под дождь в пути. Внутри лист такой же плотной бумаги, сложенный вдвое. Почерк мелкий, старательный, буквы выведены тщательно: мама училась писать уже взрослой, и каждая строчка давалась ей тяжело. Мог написать и отец, но, видимо, она хотела сделать это сама.

Я развернул лист. Свет свечи дрожал, буквы плясали.

* * *

Яру, сыночку моему любимому.

Пишу тебе эти строки и руки трясутся. Думаю, хорошо ли там тебе, сыт ли, тепло ли спишь. Город большой, страшный, наверное. Ты там один среди чужих людей, и сердце моё болит от этого. Но знаю, что ты сильный, умный, что мастер Григорий хороший человек: отец твой говорил, что лучше товарища не найти.

Письмо твоё с гвоздём пришло. Караван Василия остановился в Зорене на день, его помощник передал мне конверт. Отец держал гвоздь в руках долго, читал твои слова, и глаза у него были влажные, я заметила, хоть он и отворачивался. Потом положил гвоздь на полку рядом с самым ценным, что у нас есть. Говорит, что это память о том, как его сын стал настоящим мастером.

Соседи расспрашивали меня обо всём: как ты там, что пишешь, сыт ли, обижают ли. Я пересказала твоё письмо слово в слово. Отец сказал: «Григорий научит парня толку. Железнов — кузнец от бога» и добавил, что гордится тобой.

Отец бывает смотрит на дорогу по утрам, будто ждёт. Мы все соскучились, сынок. Дом без тебя будто пустее стал.

Я пеку твои любимые пироги с капустой и всё думаю: ешь ли ты там нормально, не голодаешь ли. Купи себе чего-нибудь на те деньги, что отец дал. Не экономь на еде, Ярик, ты растёшь, тебе нужны силы для работы. Мастер кормит тебя хорошо?

Береги себя, сыночек. Не лезь куда не надо. Город — место опасное. Там и воры есть, и всякие тёмные люди. Ты хоть и вырос, но для меня всё равно маленький. Слушайся мастера, работай хорошо, учись. Степан говорит, что ты далеко пойдёшь, если голову не потеряешь.

Ночами молюсь за тебя. Прошу хранить тебя от бед, от болезней, от чужого зла. Знаю, что ты справишься. Знаю, что станешь настоящим кузнецом. Но не торопись взрослеть, Ярочка. Ещё успеешь нагрузиться заботами.

Пиши нам, если сможешь. Твои слова, как свет в окне. Мы все ждём вестей от тебя. Отец велел передать, что гордится.

Целую тебя крепко-крепко. Храни тебя судьба.

Твоя мама.

* * *

Я дочитал последнюю строчку и понял, что дышу неровно. В груди что-то сжалось: не больно, но горячо. Слова мамы будто обняли меня, даже через расстояние в сотни вёрст. Я представил её за столом в нашей избе, при свете лучины, старательно выводящую буквы. Руки её, натруженные, с мозолями от стирки и готовки. Лицо сосредоточенное, кончик языка высунут: так она всегда делала, когда писала.

Я аккуратно сложил письмо, сунул его под подушку, задул свечу, лёг и укрылся одеялом. За окном уже стемнело: красный свет погас, небо почернело, усеялось голубыми звёздами, они медленно ползли по небосводу, как всегда.

Я закрыл глаза. В темноте видел Зорень — маленькие дома, дым из труб, огороды за заборами. Слышал голос мамы, смех детворы, стук молота, отца с рубанком за работой. Всё это было далеко, но слова мамы грели изнутри, будто я выпил горячего чаю с мёдом.

«Целую тебя крепко-крепко».

Я провалился в сон и мне снился дом.