Фрагменты этого мироздания представляют собой самодостаточные крошечные миры, словно острова, невесомо парящие в безграничной пустоте. Они варьируются в своих габаритах: от миниатюрных, охватывающих всего несколько километров, до гигантских, простирающихся на десятки километров в своем радиусе. Тем не менее, большинство этих островов обладают общей чертой — сетью древних монолитов, расположенных по их внутреннему контуру. Эти монументальные сооружения служат защитой для своих обитателей от демонов, чудовищ и прочих исчадий бездны…
Внутри сети этих колонн почти невозможно встретить подобных созданий, разве что в дремучих лесах, в горах, заброшенных пещерах, подземельях и на других не обжитых территориях. Да и обычно они гораздо слабее и безопаснее чудовищ снаружи, что обитают за сетью, сотканной из каменных стел. За этими стойкими стражами же, порождения бездны действительно опасны и чем дальше ты заходишь, тем они страшнее и сильнее. Поэтому мало кому удавалось увидеть своими глазами край мира, саму бездну.
По середине почти каждого мира стоит как минимум один населенный пункт, в котором живут люди. В центре обычно возвышается похожая на монолиты каменная глыба, но гораздо больших размеров. На её вершине зиждется огромный желтый кристалл — источник дневного света, что по ночам тускнеет и постепенно окрашивает небосвод вначале в красный, а затем и в черный, зажигая на ночном небесной тверди тысячи голубых звезд разного размера и яркости, что медленно и непрерывно движутся по небосклону.
Сами местные жители называют свои миры осколками, что соединены между собой сетью порталов. Которые обычно стоят вблизи сети монолитов внутри радиуса их действия. Люди пользуются ими, чтобы перемещаться между мирами.
Мама щедро разливала похлебку по деревянным тарелкам: её тёплый и густой аромат щедро наполнил кухню. Отец привычно и деловито точит острием ножа толстые, румяные ломти свежеиспечённого хлеба. Ничем не примечательный вечер в нашей небольшой избе на краю небольшого деревенского поселения. Да, обыкновенный ужин, за исключением одного: моих внутренних терзаний. Руки, в один момент уверенно державшие ложку, теперь немного дрожат, а понурый взгляд опущен до самого пола. В горле появился ком. Я не знал, как отнесутся ко мне родители, а точнее: к безумной (для мироощущения и порядков из моей прошлой жизни) затее. Ведь я их единственный сын, единственный наследник, кто мог бы продолжить плотницкое дело отца. Мне еще двенадцать: в старом мире это малолетка, в новом — совершеннолетний сын. Наконец, я собрался с духом и промолвил:
— Отец, матушка… — стараясь, чтобы голос звучал увереннее и ровнее, начал я свою речь. — Я тут кое-что обдумал о своем даре и о своем будущем…
Глаза Степана мгновенно метнулись на мою фигуру, и, судя по всему, он почувствовал некоторую неуверенность в моем голос, которую я пытался скрыть. Его обычно спокойное лицо выразило настороженность, а левая бровь слегка поднялась выше в немом вопросе. Женская же интуиция была еще сильнее: Анастасия замерла с половником в руке, её движения остановились в нескольких сантиметрах от своей тарелки, которую женщины в семье наполняли в последнюю очередь: мужу в первую, гостям и детям во вторую. Затем мои родители переглянулись, и я увидел тот самый, особенный взгляд, когда родители словно пользовались телепатией. За свою короткую жизнь и я немного начал понимать этот их немой язык. Однако, я продолжил:
— Я хочу стать кузнецом, — выпалил я, не в силах больше поддерживать общее молчание и начал объяснять более подробно свою точку зрения. — Ювелиры помечают свои изделия особыми товарными знаками или клеймами, ведь верно? Делают они это для того, чтобы все знали, кто создал или для кого: то или иное произведение искусства, украшение, и кузнечные мастера делают также. К примеру: настоящие, хорошие мастера, что изготовляют оружие для знати и знаменитых авантюристов. И если мой дар — это способность оставлять метку, магическую метку, которую видят только люди с «оценкой», маги, владеющие нужным волшебством, аристократы имеющие необходимые приборы или еще кто-то с чем-то подобным, то это ведь может быть очень ценно: для определенных кругов людей.
Мой отец (Степан Громов) глубоко задумался и начал поглаживать свою уже немного седую бороду. В глазах матери (Анастасии Громовой) начал читаться некий испуг и нервозность, но она пока держала себя в руках и сохраняла молчание. Я же, не встретив явного сопротивления, воспользовался этим безмолвием и продолжил свой монолог:
— Вот только даже самых обычных кузнецов, не то что хороших в Зорени уже несколько десятилетий как не водиться. Все они на ближайших осколках, а самые лучшие, ясное дело, в столице, Аргонисе. — Говорил я, стараясь, чтобы пропасть непонимания между нами не слишком успела разрастись. — Потому-то я и подумал, отец, может у тебя есть какие-то старые знакомые или друзья там?
Степан откинулся на спинку стула, приняв более удобную позу для своей спины, затем он снова провел рукой по бороде. Зная его, я полагал, что это был верный признак того, что отец не отмахивается от моих слов, а всерьез их обдумывает.
— Аргонис… — протянул он, витая в своих мыслях и, возможно, воспоминаниях. — Это большой город, Ярик и опасный, особенно для двенадцатилетнего деревенского мальчишки: ты ведь еще совсем юн.
— Степа, — тихо, но твёрдо сказала мать, её голос слегка дрогнул, но в нём звучала нотка решимости и небольшого укора к словам мужа. — Ты сам ушел к столяру в соседнюю деревню, когда тебе толи тринадцать, толи четырнадцать было. — Неожиданно для меня встала на мою сторону мать.
— Это было другое, Настя, там были другие обстоятельства, да и соседняя деревня — это тебе не огромная столица государства. — Возразил отец, но уже без прежней уверенности.
— Ничем не другое, — настаивала мать. — Другие обстоятельства — да, возможно, но тот же возраст и то же желание учиться.
Отец глубокого и тяжело вздохнул: этот вздох был полон усталости, но и также будто какого-то смирения, принятия и понимания. Он поднял свой взгляд и вновь посмотрел на меня, прямо мне в глаза, будто ища во мне сомнения, нерешительность или изъяны в самой моей душе. В какой-то момент Степен точно увидел себя самого в его действе и юношестве, на мгновение погрузился в этим воспоминания, вспомнил свою энергию, мечты, стремления, веру в себя и свои возможности. А затем вынырнул из омута воспоминаний и снова сфокусировал свой взгляд на мне, приняв окончательное решение.
— Знаешь, сынок, ты всегда казался мне слишком взрослым и рассудительным для своих лет… — немного отклонился он от основной темы, но прервался и быстро вернулся. — Повезло тебе, Ярик, есть у меня один человек, — наконец произнес он. — Григорий Железнов: мы с ним вместе служили в ополчении, лет двадцать назад, может даже больше. Он после службы осел в столице, открыл свою кузню: говорят, хорошее дело затеял, даже для гвардии работает, как я слышал. — Степан потер переносицу, как будто разминаясь перед сложной задачей или решением. — Но я с ним давненько не виделся: лет пять-шесть точно, может, и более. Так что, и не знаю, возьмет ли он тебя и вообще, да и жив ли он еще.
— Но попробовать все же стоит, кроме того, в столице, наверняка полно и других кузнецов? — В моем голосе, несмотря на всю осторожность, прозвучала явная, искренняя надежда.
— Письмо можно отправить, — снова вмешалась Анастасия, пытаясь найти хоть какое-то практическое и безопасное решение. — Через торговый караван, которому ты свои табуреты и другую мебель продаешь: они ведь раз в месяц в столицу ходят.
Отец отрицательно качнул головой:
— К сожалению, Григорий читать не умеет, Настя, и писать тоже, всегда на слух полагался, в я адреса не знаю, да и знакомых общих других в Аргонисе нет. Так что, похоже придется собирать сумку и лично ехать.
Над столом повисла густая и давящая тишина, я увидел, как мать судорожно сплела пальцы рук друг с другом: её глаза были полны тревоги. Она боялась отпустить меня, несмотря на то, что всего минуту назад активно поддерживала мою идею, и я прекрасно понимал её страхи: двенадцатилетний, единственный сын, долгая, неизвестная дорога до столицы, чужой, огромный город…
И все же теперь я видел кое-что иное в отражение глаз отца: если вначале это были сомнения и поясняя, то теперь вера в меня и избранный мною путь. Сейчас там было понимание с оттенком воспоминаний о собственных юных годах. Теперь он был склонен больше помочь мне во всем необходимом, а не переживать за меня, словно за маленького мальчика. Мне уже двенадцать, а значит — я уже совершеннолетний и достаточно взрослый для избрания собственного пути. Я должен попытаться, а в случае чего, у меня есть место куда я смогу вернуться…
— Если мне не изменяет память, то следующий караван отправляется где-то через неделю, — наконец произнес Степан Громов, возвращая своего сына к реальности. — Я поговорю с Василием Федоровичем, моим хорошим знакомым, купцом и владельцем этого каравана: попробую уговорить его взять тебя с собой. За небольшую плату, разумеется, к тому же: ты будешь помогать с повозками, лошадьми, уборкой, кухней и охранять товар вместе с остальными. Глядишь, и дорогу заодно изучишь и опыта у него и его людей наберешься, да и в городе помочь он сможет: Василий там много кого знает. Только вот моего друга Григория он не знает, что печально, ведь это бы всё упростило, однако столица большая и в ней полно жителей, что друг друга не знают и не видят. Это вам не Зорень. — Отец перевел взгляд на мать, ожидая её реакции. — Настя?
Первое мгновение моя мама молчала, точно борясь сама с собой. Однако через секунду-две промедления, взяла себя в руки и произнесла:
— Сынок, дорогой, только… — её голос дрогнул, и я услышал в нём ту боль и тревогу, которую она тщетно пыталась скрыть. — Только будь там осторожен, хорошо? Ярик, обещай.
Ощущая всю поддержку родителей, видя все это в глазах матери, я не смог ответить ей напрямую. Я лишь молча кивнул, испытывая смешанное чувство надежды, нежности к родителям и признательности наравне с укором самому себе за то, что заставляю свою дорогую маму переживать.