Стоит отметить, что Григорий мне не платил, однако я всегда был сыт, пусть пищу и нельзя было назвать шикарной. Кроме того, у меня была крыша над головой и меня учил, как я позже выяснил, один из лучших столичных мастеров сухого кузнечного дела. «Сухой» тут применялось к тем, кто не владел магией и, соответственно техниками зачарования предметов. Однако таких мастеров было подавляющее большинство, они имели свою нишу, и Железнов был одним из лучших в этом. А на личные расходы в случае чего, у меня были запасы.

После задания барона Лествицы, настали спокойные деньки. Я продолжал свою практику, потихоньку осваивая горновое мастерство. Прошло ещё две недели с момента доставки клинка барону, когда Григорий впервые упомянул о фестивале. Было раннее утро, я только раздул первый горн, чувствуя, как жар бьёт в лицо рыжими языками пламени. Железнов стоял у наковальни, разглядывая заготовку копейного наконечника — очередной заказ гвардии. Он повернул металл в руках, прищурился, затем отложил в сторону и обратил ко мне:

— Яр, — его голос прозвучал негромко. — Слышал о фестивале «Мастер Огня и Металла»?

Я немного отвлекся от своей работы с мехами и вытер пот со лба. Взгляд серых глаз мастера показался мне каким-то задумчивым.

— Ежегодный традиционный конкурс Аргониса известный далеко за пределами столицы, — продолжил он, когда я отрицательно покачал головой. — Под протекторатом короны. Все изъявившие желание кузнецы Аргониса, а также ближайших и некоторых дальних осколков выставляют свои лучшие работы. В качестве отсеивающего фактора имеется нескромный вступительный взнос. Всего на фестивале существует две категории: сухое ремесло и зачарованное. Я всегда шёл в первую. Даже выиграл её дважды: двенадцать и семь лет назад. Во второй раз королевская гвардия и обратила на меня свое внимание. — Железнов усмехнулся от явно приятных воспоминаний. — Наконечники копий кую до сих пор идут им по тому контракту.

Мой мастер подошел поближе и сел на свободную чугунную наковальню, немного согнувшись.

— Благодаря твоему дару в этом году думаю попробовать обе категории. — Его взгляд стал острее. — Понимаю, мы вряд ли займём первое место среди зачарованных артефактов, ибо там выступают мастера, что чаруют оружие десятилетиями. Но заявить о себе сможем. Показать, что в «Алой Подкове» теперь не только сухая ковка. Это реклама, парень, и как следствие новые заказы, новые возможности.

Учитель выпрямился и, как обычно, скрестил руки на груди.

— Вот что я тебе скажу, мой ученик: до фестиваля «Мастер Пламени и Железа» отсеется чуть больше четырех недель и начиная с сегодняшнего дня мы будем к нему готовиться. Для сухой категории, я, как и прежде, сделаю какой-нибудь парадный клинок, что потом спокойно можно будет продать на аукционе, естественно ты будешь помогать и учиться. А вот для зачарованной категории, мне бы надо подумать, что такого бы выделяющегося можно изготовить. Учитываю слабость твоего дара, что может лишь оставлять обычные текстовые метки, нам надо сотворить, что-то, что привлечет всё внимание судей к себе.

Мой наставник глубоко задумался, теребя свою коротко постриженную бородку. В кузне стало тихо и лишь треск углей с пламенем прерывал эту безмятежность. И тут учитель вынырнул из своих дум и произнес, смотря мне прямо в глаза:

— Что скажешь?

Сейчас в его взгляде и словах я ощутил некий проблеск уважения, точно к равному себе кузнецу, а не какому-то мальчику на побегушках. Необычное ощущение, когда уважаемый тобой мастер ищут у тебя совета и подсказки, мне нравилось.

…

В последующие деньки ритм дня поменялся. Все обычные заказы Григорий старался выполнить как можно быстрее, чтобы перейти к подготовке и планированию изготовления предметов для фестиваля. Вечерами он посылал мне в разные концы города за закупкой различных материалов у старьёвщиков и даже алхимиков, затем мой наставник экспериментировал со всем этим, пытался отливать различные сплавы металлов, закалять из и ковать различными методами, выбирать лучшие экземпляры, делать пометки углем на обрезки кожи, туда же и набрасывать различные эскизы форм будущих клинков, гард, ручей, профилей долов и узоров.

Аня, естественно, тоже знала о предстоящем конкурсе. Как-то поздним вечерком, после ужина, когда мы оба прибрались в гостиной/кухне, она сама заговорила об этом:

— Обычно отец даже не спит по ночам перед фестивалем, — сказала она тихо, пока вытирала стол. — И так каждый год: помню, когда мне было восемь лет, он целых три ночи возился с топором для этого конкурса недосыпая. И несмотря на вложенные силы проиграл, не заняв первых три призовых места. Ты бы видел его тогда: целую неделю ходил как туча и кусок хлеба в горло не лез, исхудал. В общем, что я хочу сказать: для него всё это очень важно, вот.

Она обернулась, закончив со столом и внимательно изучила меня своими карими глазами, после чего посмотрела прямо в мои.

— Ты знаешь, что он в тебя верит? Конечно, ты этого не заметил, но после событий с этим гадким бароном и выдуманным долгом он совсем поник, а как только ты явился на наш порог, в нем вновь словно появился новый свет надежды. И с каждым днём этого света становилось всё больше, а когда вы закончили клинок, когда отделались от поручения дворянина… — девушка запнулась, подбирая слова. — он словно гордится тобой и твоими достижениями, пускай ты ему и не родной. Честно признаться, мне сильно завидно. И все же, гораздо больше мне тепло на душе, от того, что и отцу становиться легче. Понимаешь?

…

Где-то через неделю своих экспериментов и изысканий, мой мастер объявил о своем решении. Это было после обеда, когда мы вместе делали партию кинжалов для одного из заказчиков-авантюристов. Когда он окунул последний клинок, зажатый щипцами, в масло (последовало традиционное шипение, дым и едкий запах), а после отложил его, вытер руки и выпрямился, Григорий сказал:

— Пожалуй для зачарованной категории фестиваля мы также сделаем меч, парадный, церемониальный меч. Не боевой клинок, конечно, но то, что дворяне любят всем показывать, хвастаться и вешать у себя над каминами, либо носить на королевских приёмах. Тут красота и наша изюминка (твой дар) будет поважнее практичности.

Он подошёл к верстаку и развернул кусок кожи со своим угольным эскизом. Я подошел и склонил свою голову над этим рисунком: даже грубо нарисованный куском угля сразу было понятно, что работа нам предстоит амбициозная: мой учитель задумал воплотить в жизнь настоящий шедевр.

— У нас три недели, — подытожил он. — Хватит с лихвой, если не будем тянуть кота сам знаешь за что. Начнём же мы работать руками уже завтра, сегодня закончим текущие заказы, завтра полностью переключимся на фестиваль, с остальным я сам буду справляться до обеда, а дочке скажу, чтобы повысила цены. На время это точно уменьшит поток клиентов.

…

Григорий Железнов, стоя у горна, держал вынутый из него клешнями раскаленный клинок — это было будущее лезвие для парадного меча, что будет участвовать в сухой категории. Его сталь ярко светила бело-желтым, словно живым светом. Я же, мерно качая мехи, не мог оторвать взгляда. Раньше я бы видел просто кусок раскаленного металла, теперь же я мог понять весь его потенциал и великолепие ещё до конца ковки и закалки. Я видел баланс температур, момент, когда и как нужно и можно быть молотом, а когда готовое изделие уже просит воды или масла, чтобы утолить свою жгучую первозданную жажду.

Вскоре «сухой» меч уже лежал на верстаке в дальнем углу нашей кузни, завернутый в специальную ткань. Я успел мельком рассмотреть его и это было поистине изящное, утонченное оружие с гравировкой на гарде в виде переплетенных виноградных лоз. Естественно само лезвие было отполировано до блеска. Это было прекрасное творение для своих целей, почти совершенное, если рассматривать его лишь как парадный предмет для показухи в высшем свете. Повоевать им тоже можно было, со средним клинком это точно справится, но вот против качественной стали и тем более зачарованной долго не повоюет. Впрочем, обычная бронза ему точно не соперник, а качественную сталь тут мало кто мог себе позволить из простолюдинов, да и не каждый кузнец мог сотворить. Что уж говорить про высококачественную сталь: её тут попросту не существовало, всё заменяли чары.

…

На следующий день мы приступили к главному проекту.

— Тяни, — хрипло бросил Григорий, и я потянул цепь меха сильнее.

Угли с пламенем в горне взвыли словно звери и мой наставник повернул заготовку, стараясь прогреть её как идеально равномерно. Пот стекал как по его, так и по моему лицу ручьями, творя грязные угольные дорожки по пути своего следования. Наконец учитель уловил нужный момент, оценив цвет сплава, резко выдернул заготовку и положил на свою наковальню, быстро приступив быть молотом по несчастному куску стали. Однако это были ровные ритмичные удары опытнейшего мастера, потому металл был вынужден подчиниться: вытянутся, истончиться, обостриться и принять желанную своим повелителем и творцом форму.

— Видишь? — спросил он, не поднимая головы. — Этот церемониальный клинок длиннее «сухого» парадного, почти полноценный длинный меч, полуторник.

Я кивнул, хотя он и не смотрел в мою сторону.

— Понял, мастер.

Железнов отложил молот и вновь понёс заготовку к горну. Кивнул мне и я, уже давно его понимая, взялся за меха с новой силой.

— Знаешь откуда название? — спросил он внезапно, глядя прямо в пламя углей. — «Алая Подкова».

Я промолчал, не зная, что ответить, кроме «не знаю». Никогда не думал об этом почему-то и не интересовался, просто полагал красивое и подходящее название: подковы ведь мы тоже делали.

— Мой дед, знаешь ли, был настоящим рунным кузнецом, артефактором. — Григорий усмехнулся, переворачиваю заготовку в огне своими щипцами. — Если верить старым байкам, то он и вовсе учился у самих дварфоф в их Каменных Чертогах. Однако у него уже не спросишь, да и проверить весьма сложно, когда это было вообще, да и где этих гномов отыскать, чтобы спросить? Просто так людей к себе они не пускают, да и далеко до них топать… — его голос стал немного тише и задумчивее. — Но не суть, главное, что он точно умел работать с мефрилом, с магической рудой: орихалком, адамантом и даже лунным серебром!

На секунду мой учитель замолчал, а я осторожно подтянул меха, боясь опустить продолжение истории.

— Орихалк, — продолжил мастер медленно, — редкая и дорогущая зараза, впрочем, как и любой мефрил или иной магический материал. Её добывают глубоко под землёй или за монолитами, в жилах что светятся сами по себе. Когда её плавишь правильно, с магией, с молитвами древним духам кузни или богам, металл приобретает цвет, часто становится алым. Не красным, алым, как свежая молодая кровь теленка на снегу. И он крепче стали, легче железа, да никогда не тускнеет.

Кузнец вытащил заготовку и снова положил на чугунную наковальню. На сей раз удары молота зазвучали ещё медленнее и размереннее.

— Мой предок делал из орихалка всё что нужно было королю Эдмунду Второму: предыдущему его величеству, не нынешнему (нынешний его сын, Освальд Первый). Кроме всего прочего это были подковы для его боевого скакуна. — мастер хмыкнул, коротко и без веселья. — Расточительно? Ты прав, но не для короны совсем иное дело. Подковы из орихалка не стирались, не ломались, конь бегал быстрее ветра и никогда не спотыкался. А король… король был доволен, особенно. Когда был на охоте со своим энфилдом по кличке «Пламя».

Он опустил молот и выпрямился, вытирая лоб тыльной стороной ладони.

— Дед умер, когда отцу было двадцать. Оставил ему кузню, инструменты, запасы орихалка, клиентов, имя. Всё что можно было оставить, кроме одного — таланта и характера.

В голосе появилась едва уловимая горечь, но я её прекрасно услышал.

— Отец… он не был кузнецом и даже просто работящим человеком, он был обычной пьяницей. — Григорий снова взял заготовку клещами и понёс к горну. — Пропил весь орихалк за год, продал инструменты дварфской работы за треть цены, растерял клиентов. А когда уже нечего было продавать — продал и саму кузню за жалкие гроши. В итоге она оказалась в чужих руках, а затем и Барона Лествицы.

Я замер.

— Отец умер в сточной канаве через пять лет, — Григорий повернул сталь в огне, и свет отразился в его серых глазах, сделав их почти белыми. — Мне было тогда девять или десять, не помню точно. Но я запомнил, как несли его тело, как соседи отворачивались, как никто не пришёл на похороны сына великого мастера.

Молчание. Только рёв горна и скрип меха.

— Сначала я убежал подальше от этого позора и брался за любую работу в качестве подсобника, а после наемника, начинал с самих низов, чтобы хоть как-то себя прокормить и забыть всё связанное с кузнечным делом. Тогда-то мы и побратались с твоим отцом, Степаном. Затем, спустя года после смерти папаши, я передумал и вернулся, научился ковать у отца Ивана Молота, — продолжал Григорий тише. — Мне всегда казалось, что он взял меня из жалости, хотя это, наверное, не так. Я бил молотом десять лет, копил каждую медяшку. Когда накопил достаточно — пришёл к барону тогдашнему и предложил сделку: он сдаст мне кузню в аренду, а я буду хорошо платить и делать его заказы в первую очередь по хорошей скидке.

Он вытащил сталь, оценил, кивнул удовлетворённо и понёс к бочке с водой. Опустил и последовало уже давно привычное шипение, пар, запах раскалённого металла и мокрого дерева.

— Старый дворянин согласился, — Григорий вытер клинок ветошью, повернул к свету, проверяя прямизну. — Но условия… условия были его. Два златых вперед: всё что я накопил за десять лет. И это только первый взнос, затем ежегодная арендная плата. Что же, справедливая цена: я был вполне доволен и согласен, пускай и сильно рисковал.

Он положил клинок на верстак и повернулся ко мне. Лицо Железнова было спокойное, но глаза уже усталые, и непонятно: от работы или от своего прошлого.

— Тот барон был на редкость порядочным и честным, пусть и не славился благотворительностью да славным характером, но его железному слову всегда можно было доверять. Я взял кузню обратно где-то двадцать лет назад. Вернул имя «Алая Подкова», хотя орихалка здесь больше нет и не скоро предвидится. Стал хорошим мастером, одним из лучших в Аргонисе. Выиграл два фестиваля в «сухой» категории.

Он замолчал, глядя на меня долгим оценивающим взглядом.

— И все же, из меня никудышный артефактор. Мой великий предок умел делать оружие, что пело в бою, я же делаю простые железяки. Он работал с королями, архимагами и высшим дворянством, меня же эксплуатирует и помыкает гнусный барон. Мой дед был мастером, что порождал живые легенды в руках героев, он — недостижимая ступень мастерства для меня. Я уперся в ограниченные возможности простого человека без магических способностей и предрасположенностей.

Григорий тяжело сел на край верстака и вздохнул.

— Знаешь, дорогой ученик, порой я думаю, что подвёл его. — Он горько усмехнулся. — Даже не вернул кузню в собственность, не то что её прежнее величие и славу. Вроде бы вернул имя, но не вернул магическое пламя. И мне некому передать даже то, что есть. Мать Ани умерла при родах, сам я уже стар и весь в долгах. Дочь у меня, не подумай, я ни в коем случае ни в чем не виню её. Аня — хорошая девочка, уже даже довольно-таки умная и работящая девушка. Но она не сын и не кузнец. Да и не вижу я по ней, что она особо стремиться замуж, вон, всех ухажёров и сватов со свахами прогнала, а мне не до того пока, чтобы ей мужа искать, тем более, что приданного в скором времени не предвидеться.

Я стоял молча, не зная, что сказать. Но в груди что-то сжалось, после слов о собственном чувстве вины и не годности учителя. Подумать только, лучший кузнец Аргониса, учитывая то, с чего ему пришлось начинать, полагает, что подвел наследие своего предка, но я, наверное, был не вправе говорить подобное и все же…

— Мастер, — начал я осторожно.

Григорий поднял голову, посмотрел на меня и вдруг не совсем весело, но уже без прежней глубокой горечи улыбнулся, а затем тут же перебил меня:

— Именно поэтому, Яр, я и обрадовался, когда услышал и узнал про твой дар. — учитель встал поближе ко мне и положил свою тяжелую отеческую руку мне на плечо. — Ты, конечно, не мой сын, и все же, быть может, кровь не так сильно и важна, главное, что ты можешь унаследовать мой дух, знания, традиции и само дело?

Его пальцы не больно, но крепко сжали моё плечо:

— Твой отец, Степан был хорошим человеком, да и сейчас наверняка таков. Мы с ним сражались бок о бок, когда пришли твари из бездны пару десятков лет назад. Он спас мне жизнь тогда, прикрыв щитом, пускай и не славился могучей силой, но не побоялся плечо для друга в опасный момент. После я хотел ему помочь, отплатить, да не было как. А теперь ты здесь, с даром что может вернуть магию в эту кузню, пускай и частично.

Григорий отпустил моё плечо и пошёл к церемониальному клинку, аккуратно взял его и повернул к свету горна.

— Фестиваль уже через неделю, — сказал он спокойно. — Этот меч должен быть совершенен. Парадный клинок выиграет сухую категорию, хотя бы войдет в первую тройку — я уверен. Но церемониальный… прости, не стоит очаровываться, чтобы затем разочаровываться: с твоей меткой он точно не сможет выиграть зачарованную категорию — я также в этом уверен, потому как видел кандидатов прошлых лет. Но также я знаю, что наш клинок будет первым знаком, символом возрождения «Алой Подковы».

Наставник посмотрел на меня через плечо.

— И тогда имя «Алая Подкова» снова прозвучит так, как звучало ещё при моем великом предке. Пусть не с орихалком, пускай не с алым металлом, да пусть и с слабой, но с настоящей магией внутри.

Я посмотрел на спину моего учителя, на переливающееся лезвие церемониального меча и сознал всю глубину происходящего сейчас события: это была не просто работа, не просто участие в конкурсе, для учителя это была дань уважения своему великому предку, которого он искренне любил и уважал. Это была его история, что переплелась самой судьбой со мной в жаре, дыме, паре и угольной пыли «Алой Подковы» вместо со звоном молота об наковальню.

— Я не подведу, мастер, — сказал я твёрдо.

Григорий молча кивнул, и мы приступили к дальнейшей работе по изготовлению достойного королевского фестиваля клинка.

— Тогда за работу, ученик. Качай меха, у нас еще целая неделя, чтобы создать шедевр.

С улыбкой я взялся за меха и потянул.