Следующее утро прошло в привычном ритме: ранее пробуждение, холодная вода на лице и помощь Ане в приготовлении завтрака. Однако сегодня ощущалось и напряжение: Григорий во время завтрака был тише обычного, его дочь явно также беспокоилась, глядя на отца, но что-то сказать не решалась.

Затем, пока мне было поручено убрать со стола и помыть посуду, Железновы поднялись на второй этаж и вернулись, наверное, минут через тридцать-сорок. Я едва узнал своего учителя: на нем была чистая рубаха из добротного льна, выглаженные приличные штаны вместо рабочих, темный жилет с медными пуговицами и начищенные до блеска сапоги. На самом же лица Григория была аккуратно постриженная борода, да и волосы подровнены и причесаны. Видимо его дочь постаралась. В общем, он выглядел довольно-таки солидно: как какой-то купец или видный горожанин, а не кузнец-затворник.

Мой мастер немного неловко откашлялся, увидев моё изумление, подошел к дальнему углу гостиной и вытащил крашенную деревянную коробку, размером с полтора моего локтя. Она была выполнена из темно-красного дерева с черными украшенными металлическими уголками и маленьким замочком. Григорий достал небольшой черный ключик и открыл эту шкатулку им. Внутри на бархатной подкладке лежал он: изящный «Белый Ветер» из ложного серебра: мельхиор переливался частым серебристо-белым блеском даже при тусклом помещении нашей столовой.

Учитель кивнул сам себе и хлопнул крышкой коробки, обратно заперев её на замок. После бережно завернул всю шкатулку в чистую белую ткань и протянул мне.

— Понесёшь ты, — сказал он коротко. — Аккуратно, не урони.

Я послушно и бережно взял этот прямоугольный свёрток обеими руками. Он был достаточно увесистым, но ответственность давила на меня сильнее любой подобной тяжести.

Аня деловито скрестила руки, посмотрев сначала на отца, а после и на меня и ободряюще добавила:

— Удачи.

С этим коротким напутствием мы и покинули чертоги нашей кузницы «Алая Подкова». Сегодня утро было необычно прохладным, хотя кристалл уже и проснулся полностью, бодро освещая весь мир вокруг. Наш квартал Старых Стен просыпался: тут и там торговцы отворяли свои лавки, по улицам начинали сновать люди с повозками, а за углом лети бежали куда-то общей гурьбой.

Мы шли молча и не спеша, путь держали мы к одной из улиц ближе к центру твердыни под стенами которой и находились: туда где дома становились слегка выше и массивнее, где стены были чище, а улице шире.

Может всего минут через десять или пятнадцать мы остановились в близи серого двухэтажного дома. Это был не особняк, не лавка и не жилое здание, скорее оно напоминало местное административное здание. Фасад его был украшенный декоративными колонам, окна — узкие с тонкими решетками, над дверью небольшая вывеска с гербом: щит с изображением каменной лестницы.

Барон Лествицы.

У дверей стоял человек похожий на охранника или наемника в кожаной броне, с коротким одноручным мечом и железным жетоном на шее. Он будто ждал нас, ненадолго задержал на мне с Григорием взгляд и явно узнал моего учителя.

— Железнов, — произнёс он без особых эмоций. — Барон вас примет, входите.

И мы без лишних любезностей вошли внутри. Сразу запахло чернилами, воском и терпким дорогим табаком, как мне показалось. Вначале шла пустая небольшая каменная прихожая с каменным полом, затем такой же коридор: стены были обшиты деревянными панелями, а на них красовались потухшие полусгоревшие свечи в кованных бронзовых подсвечниках. О чем это косвенно говорило: что владелец достаточно состоятелен, но не баснословно богат. Из-за отсутствия посетителей и других людей, здесь было по жуткому тихо, словно в пещере и я слышал наши собственные шаги, что отражались тут легким эхом.

Славу богам, коридор вскоре привел к широкой двери. Железнов смело толкнул её и открыл для меня вид, что царил внутри. Помещение было просторным, и оно являлось чем-то вроде приемной с большим столом у дальней стены заваленным свитками, гроссбухами и письмами с книгами. Наконец за ним я и увидел первого живого человека внутри этого офисного склепа: это был человек лет так где-то пятидесяти с вытянутым лицом, острым носом и жидкими седыми волосами, видимо от нервной и загруженной работы. Его чернильные пальцы скользили по страницам какой-то книги, а перо что-то чиркало на соседствующем пергаменте, когда мы прервали его сосредоточенную работу.

«Бухгалтер или секретарь, наверное…» — подумалось мне.

Слева у окна стоял ещё один мужчина в добротном сером камзоле с тяжелым кольцом на пальце, рассматривая какой-то документ на утреннем свету. Справа, у стены на стуле сидел ещё один охранник в кожаной броне, более сурового вида и коренастый с булавой на поясе, что внимательно рассматривал нас, но с места не двинулся, даже когда услышал наши шаги за дверью. А в центре соседнего помещения, куда более широкие двери были распахнуты настежь, за не менее массивным столом, чем в приемной, сидел и искомый нами барон Лествицы.

Я был дал ему лет тридцать пять, может сорок, но не больше сорока пяти. Он был среднего роста, но его идеальная осанка и расправленные плечи выдавали в нем дворянина, как и узкое аристократическое лицо с высокими скулами, тонкими губами и прямым носом. Глаза его имели карий цвет, и показались мне холодными, расчетливыми и внимательными. Они скользнули по моему мастеру, потом по мне и по вещицы в моей руке. Этот человек точно оценивал меня, как предмет интерьера на торгах.

Стоит также отметить, что в сравнении с нами и всеми виденными нами до него людьми, он был одет довольно-таки дорого: на нем был темно-синий камзол из бархата с золотым (или под золото) шитьем, белоснежная рубаха под ним, черные, будто только что купленные штаны и такие же сапоги из мягкой кожи. На его шее красовалась цепочка с подвеской в виде герба, что нам уже удалось увидеть у входа.

Дворянин имел черные волосы, пусть и с проседью, аккуратно зачесанные назад. Имел ухоженную бородку с едва заметной сединой и тонкие, но не слабые руки: руки того, кто не валит деревья и не пашет землю, но держит меч на тренировках с раннего детства.

Барон сидел в своем кресле со скучающим цепким взглядом, давно отодвинул от себя письмо и положил свою правую руку на подлокотник, успокаивающе стуча ими по дереву.

— Железнов, — произнёс он, голос был неожиданно мягкий, почти бархатный, но в нём слышались скрытые стальные нотки, словно нити стального паука. — Ты рановато, но это даже хорошо, я надеюсь.

Мой учитель слегка склонил в голову в кивке, а не в уважительно поклоне, как было более принято при встрече простолюдина с дворянином.

— Милорд, барон. Я принёс ваш заказ.

Однако Дворянин даже не пошевелился, а лишь слегка приподнял бровь.

— Посмотрим.

Наставник кивнул мне, передавая ключик. Я, сделав шаг вперёд, положил свёрток на край стола. Затем бережно развернул белую ткань и открыл шкатулку.

Одноручный короткий меч всё также лежал внутри, слегка сияя своей белизной на свету. Барон сделал плавное, неспешное движение и поднялся со своего места, так как не мог дотянутся сидя до коробки с клинком. Следом он взял меч за рукоять и вытащил его из шкатулки прямо на яркий свет, что лился из окна. Повертел перед лицом, внимательно рассмотрел пару секунд, однако лицо вельможи оставалось всё таким же непроницаемым для меня, и я не мог понять: нравится ли ему иль он разочарован.

Затем барон провел пальцем по мельхиоровому острию, а также по долу. После коснулся краем лезвия пергамента на столе и тот разрезался без видимых усилий. Даже взвесил наш презент в руках, проверяя баланс и в конце концов изрёк:

— Медь бедняков. Хорошая работа: ковка чистая, баланс правильный.

Мой ничего не ответил и напряженно ожидал окончательного вердикта. Дворянин повернулся к своему бухгалтеру и приказал:

— Позови Ренара.

Тощий человек вздохнул, поднялся и вышел прочь из приемной в коридор, куда-то почапав. Вернулся он уже через минуту.

Ренаром оказался невысоким, относительно молодой человек в простой коричневой рубахе и жилете. В общем, во всем он был вполне обычным ничем не примечательным городским парнем-простолюдином, как ни посмотри, кроме одной детали: его глаза. Они были странные, бледно-серые, почти белые с узкими зрачками.

Барон Лествицы лениво протянул ему клинок.

— Проверь.

Молодой человек послушно взял меч и поднес ближе к своему лицу. В этот момент его очи сузились, а зрачки наоборот расширились. Мне показалось, что он смотрит вовсе не на клинок, а точно сквозь него, видя что-то внутри него, невидимое остальным.

Долгая пауза. Потом удивление? Несколько секунд и он медленно кивнул.

— Клинок очень хорош, мельхиор отличного качества, но помимо это — ничего. Я не обнаружил никаких скрытых магических функций и свойств.

Разочарование медленно появилось на лице заказчика, это явно не то, чего он ожидал для подарка сыну своего знакомого, чтобы укрепить свои связи и влияние.

— Однако, я обнаружил кое-что уникальное. Надпись, милорд. Чёткая, качественная. — Голос оценщика был тихий, немного хриплый. — Это… текст таков: «Клинок „Белый Ветер“, изготовлен в кузнице мастера Григория Железнова „Алая Подкова“, квартал Старых Стен, Аргонис, год четыреста двадцать седьмой от основания Королевства Серебряных Шпилей». — Ренар явно тратил много сил на то, чтобы «видеть» вещи.

Барон взял клинок обратно, снова повертел. На губах проявилась едва заметная усмешка: довольная, но холодная.

— Прекрасно.

Барон усмехнулся и обернулся к бухгалтеру.

— Сын Вальтера будет доволен. Как его там? Эдрик? Эдвард?

— Эдрик, милорд, — ответил бухгалтер, листая гроссбух. — Эдрик Каменных, сын лорда Вальтера Каменного, двенадцать лет исполняется через две недели.

Глядя на меч, барон кивнул и сказал:

— Вполне подходит для наших целей. Запиши в книгу долгов рассрочку для Григория Железнова.

Его подчиненный тут же ответил:

— Будет сделано, милорд.

Дворянин вернул клинок в шкатулку и закрыл шкатулку. Затем его взгляд сделался едва заметно жестче, когда он повернулся к моему наставнику.

— Работа хорошая, Железнов. Я доволен, думаю, Лорд Вальтер тоже будет удовлетворен, точнее: я в этом даже уверен. — небольшая пауза. — Это снимает… скажем так, часть твоих обязательств передо мной.

Мой учитель слегка сжал кулаки, но его лицо осталось спокойным.

— Часть, милорд?

Барон сухо и без тепла усмехнулся, не скрывая своего отношения к кузнецу.

— Разумеется, долг в двадцать златых остаётся. Однако, как я и давал слово, готов дать тебе… более выгодные условия по рассрочке. Скажем, будешь платить по одной золотой монете в квартал. Разве ты не находишь это более чем справедливым в нашей ситуации?

Сто серебряников в квартал — это уже было вполне терпимо и подъемно., пускай и нельзя было никак назвать это справедливым. Рассудив об этом холодным разумом, ведь от него завесила не только его жизнь, мой мастер вынужденно склонил голову.

— Благодарю, милорд.

Лествицы лишь небрежно махнул рукой.

— Ступай, Железнов, работай дальше. Может, ещё обращусь к тебе с новыми поручениями, а там глядишь и даже твой долг исправится.

Под конец взгляд дворянина скользнул по мне, и я тут же поклонился гораздо глубже моего наставника, так, как видел в прошлой жизни делают младшие офисные и иные сотрудники различных азиатских стран.

Барон, потеряв всякий интерес к дальнейшей беседе, уже вернулся к креслу с коробкой в руках. Тощий и худой человек с вытянутым лицом вернулся к своим секретарским обязанностям, Ренар с бледными и безразличными ко всему глазами, продолжал стоять у стены, дожидаясь новых распоряжений от своего господина, а коренастый охранник с дерзкой ухмылкой провожал нас взглядом, когда мы уходили.

Мы вышли и дверь за нами глухо закрыл тот самый наемник с дубинкой. Затем последовал все тот же безжизненный пустой коридор и выход с высоким охранником железного ранга, что молча кивнул нам на прощание. Наконец-то мы покинули это офисное гнездо и шагнув за угол, смогли спокойно выдохнуть, особенно я.

В паре шагов от этого угла, мой мастер остановился и прислонился спиной к стене ближайшего здания. Он закрыл глаза, и его широкая грудь глубоко и медленно вздохнула, а затем выдохнула. Когда учитель вновь раскрыл свои глаза, в них я заметил нечто похожие на смирение и облегчение. Не радость конечно, но и не гнев, и это уже хорошо.

— Одна золотая в квартал, — произнёс он вслух, будто проверяя слова на вкус и прочность. — Не полное снятие долга, но терпимо, сдюжим.

Я кивнул, быстро подсчитав всё в уме: четыреста серебром в год, это получается, что на уплату всего долга в двадцать злотых выйдет около пяти лет. В сравнении с кредитами на двадцать лет и, как минимум, двойной переплатой по итогу, такая беспроцентная рассрочка действительно выглядела очень выгодной. Однако это всё, если не читывать, что никакого долга и не существовало на самом деле. Плюс, учитывая стоимость самой аренды, в случае, если она нежданно-негаданно вдруг не повыситься, Григорию надо будет платить все восемь золотых в год (восемьсот серебром). Да уж, это были просто фантастические ценя для меня, учитывая сколько получал мой отец в Зорени.

Мой наставник же выпрямился и посмотрел на меня: на его губах появилась легкая усмешка, будто он прочитал мои мысли, это была первая живая эмоция от него за всё это утро.

— Яр, твой дар сработал, этот лис с позолоченными пуговицами доволен, его приятель получит наш клинок с твоей меткой на день рождение своего щенка. — Григорий хлопнул меня по плечу, чем напомнил хорошо знакомого мне рыжебородого дварфа. — Молодец, парень, ты справился.

«Нет, мы справились», — подумал я, но промолчал, лишь искренне улыбнувшись в ответ.

И мы двинулись обратно в наш квартал Старых Стен, что встретил нас привычным утренним шумом и гамом. Жизнь тут шла своим чередом, не замечая наших переживаний, проблем и испытаний. Целому городу было все равно на то, что одному кузнецу сейчас чуть полегчало на душе, от того, что часть веса была снято с его плеч. Да, даже, если кто из знакомых бы сейчас увидел его, точно бы не признал.

Путь назад показался значительно короче. Вскоре мы вошли в нашу лавку, где наша Аня всё также стояла за прилавком, разговаривая с очередным покупателем: пожилым мужчиной в кожаном фартуке, наверняка, нашим коллегой ремесленником из соседнего квартала. Однако, завидев нас, она прервалась на полуслове: её взгляд быстро метнулся от отца ко мне, а затем и обратно.

Мой учитель коротко и ясно кивнул, и лицо его дочери тут же расцвело в широкой улыбке, такой, что я вообще, кажется, видел впервые. Она быстро развернулась к покупателю и:

— Простите, господин, я вернусь через минуту, — бросила она быстро и почти выбежала из-за прилавка.

Аня кинулась в объятия к отцу и крепко, по-детски обняла его, уткнувшись в его грудь. Григорий даже опешил на короткое мгновение, но потом нежно обнял её в ответ своими большими мускулистыми руками.

— Всё хорошо, доча, — пробормотал он хрипло. — Наш презент приняли на ура.

Аня отстранилась и быстро, будто стесняясь смахнула влагу со своих глаз:

— Значит, будем праздновать! — объявила она решительно. — Сегодня ужин будет особенным.

Старик ушёл, наверное, минут через пять с парой скоб и молотком. Аня тут же закрыла за ним дверь и повесила табличку «Закрыто», затем умчалась наверх к себе в комнату.

— Праздник, говорит, — проворчал её отец, глядя ей в след, но в голосе слышалась теплота. — Дочка моя характером пошла в мать.

Далее наш день прошел в приятной суете: наставник отправил нас с Аней на рынок, чтобы купили всяких продуктов и угощений для нашего небольшого импровизированного праздника. Девушка шагала быстро и весело почти вприпрыжку.

Мы вернулись с увесистой поклажей в которой был свежий белый, а не серый, пшеничный хлеб, кусок хорошего сыра, свежее мясо, яблоки, груши, даже маленький горшочек мёда и настоящая роскошь: бутылка хорошего эля из приличной таверны.

К ужину стол в гостиной ломился от яств, что Аня при моем бодром участии готовила до самого вечера. Тут было и жареное мясо в мёде с луком, порезанный белый душистый хлеб с сыром и овощами, варенная, а затем жаренная в масле картошка, а также груши с яблоками. Запах, скажу я вам, стоял невероятный.

Григорий переоделся в более привычную для себя, но все ещё чистую одежду. Аня одела чистый фартук поверх своего единственного платья, что вообще впервые одела при мне. И мы сели втроём за стол, точно настоящая семья. Наставник налил себе чистого эля в деревянную кружку, а мне с Аней сделал разбавленную версию.

— За нашу работу, — сказал он, поднимая кружку. — За твой дар, Яр, за наш клинок и за твою стряпню, Аня!

Мы весело чокнулись деревянными кружками и приступили к праздничной трапезе. Разбавленный эль был терпким, чуть горьковатым, но даже очень приятным на вкус. Ели мы медленно и не спеша, разговаривая о всяких мелочах, о работе, о планах на следующие деньки. Григорий рассказал про то, что подходит время для очередного ежеквартального стабильного хорошо оплачиваемого заказа на наконечники для копий стражников. Его дочь пожаловалась на сегодняшнего покупателя, что торговался где-то полчаса из-за трёх жалких медяков. Я же больше слушал и ел, чувствуя тепло домашнего семейного очага, вспомнились родители с моей деревней.

Когда уже стемнело, мы не спешили расходиться, будто оттягивая неизбежность конца этого дня. Аня принесла свечи, и мы сидели при их свете, допивая сравнительно дорогую бутылку эля. В какой-то момент мой мастер откинулся на стуле и усмехнулся.

— Двадцать златых за пять лет, — произнёс он задумчиво. — Не быстро, но мы со всем справимся.

Я лишь молча кивнул в ответ, соглашаясь. Да, это была далеко не полная безоговорочная победа, но явный уверенный шаг вперед. Я и дальше буду оттачивать свой дар и вскоре, будем надеется, наши изделия заметят среди дворян и других состоятельных граждан. А пока, тут, здесь и сейчас: эта усталая улыбка учителя, и это лучащееся счастливое лицо Ани — этого для меня было вполне достаточно.