Карета моего нового вульгарного знакомого гораздо богаче, чем у проклятого графа Перегрина. Внутри и снаружи она позолочена и украшена пасторальными сценами в золотых рамках. Даже на потолке изображены облака и ангелы. Это великолепно, хотя и немного чересчур. Подушки сшиты из бархата цвета бургундского вина, и если бы напротив меня не восседал храпящий шарообразный тип, я сочла бы такую обстановку в высшей степени элегантной.

Пока он храпит, я разглядываю его. Когда дверца кареты закрылась за ним, он первым делом в раздражении стер с лица белую краску. Будто она была оскорблением для него.

Теперь его губы в пятнах куайна приоткрыты, челюсть отвисла, в уголках рта скопилась слюна – она блестит и ползет по подбородку, когда карета подскакивает на ухабах.

Кожа у него необычная. Неестественная, слишком туго натянутая… поэтому его лицо постоянно кажется удивленным. Может, это результат злоупотребления сапфиром? Или побочный эффект чрезмерного богатства? Или свидетельство упадка?

Как же я благодарна, что он спит. Даже представить не могу, какие ужасы будут ждать меня, когда он проснется.

Слова Перегрина звенят у меня в голове. Если не убежишь от него тогда… не убежишь никогда.

Меня пробирает дрожь.

Как понимаю, его зовут Горк. Так называет его слуга. Мастер Горк. Я пока совсем его не интересую, его куда больше волнуют немереные запасы эля в его роскошной карете. Этого эля хватило бы целой деревне на всю зиму.

Я отметила, что мне он эля не предложил, хотя я все равно не стала бы его пить. Это обстоятельство, как и рваная одежда его прислужника, позволяют заключить, что он человек далеко не щедрый. Несчастный слуга одет в лохмотья; даже башмаки у него дырявые – большой палец одной ноги выглядывает наружу.

Горк присваивает все, что может присвоить, и ни за что не упустит добычи.

Жуткий скряга. Несмотря на богатство.

За бархатными занавесками, не пропускающими в карету свет, находится миниатюрное окошко. Я смотрю в него, стараясь сидеть тихо, чтобы не разбудить Горка.

Красивых пейзажей за окном не наблюдается. Только деревья, густой зеленый лес. Создается впечатление, что эта дорога – узкий путь через буйную листву.

Но потом происходит нечто странное. Сначала до меня доносятся лишь звуки, издаваемые лошадьми, затем колесами – они скрипят, как у старой повозки. И весь этот шум, похоже, тщательно приглушается.

Я выглядываю в окно и вижу быстро проезжающую мимо повозку. С клеткой на ней. Наверное, там большое животное, думаю я. Но когда повозка оказывается совсем близко, до меня доходит страшная правда. Нет. Это не животное. Вовсе нет. Клетка полна людей. Особенных людей… несчастных, неудачливых, грязных. Эти отверженные набиты в нее, как сардины в бочке, их руки и щиколотки связаны, тела исхудавшие, глаза огромные, как блюдца, губы потрескавшиеся. Некоторые стоят, сгорбившись, и, надеюсь, спят. Я в ужасе закрываю рот рукой, не в силах поверить, что мои глаза не обманывают меня. Когда повозка оказывается прямо передо мной, я замечаю, что глаза одного из пленников смотрят вверх. И какую-то секунду мне кажется, что он видит меня. Но повозка проезжает мимо слишком быстро, и я не успеваю ничего сказать или сделать, а если бы и могла, храпящий жадный Горк и пальцем бы не пошевельнул.

Последняя вещь, которая приводит меня в оцепенение… когда повозка отъезжает на некоторое расстояние, я вижу тело с обмякшими руками и шеей и понимаю: это труп одного из несчастных, умерших во время путешествия, и его везут вместе с живыми людьми, словно ничего особенного не произошло. От потрясения, от бесчеловечности происходящего у меня по позвоночнику пробегает холод. Отвратительный Перегрин говорил правду. Быть обездоленным, быть бедным, быть некрасивым – это тяжкое преступление.

Как же далеко я оказалась от моего волшебного королевства. От моего бледно-розового и светло-голубого мира. Я здесь, в этом жестоком мире. В безжалостных землях, где людей связывают как рабов, везут бог знает куда и зачем и позволяют им умирать в пути.

Какие еще ужасные зрелища ждут меня? Какие бесчеловечные убийства скрывает окружающий мир?

Колеса кареты все катятся по листьям. Экипаж трясет из стороны в сторону, несмотря на его помпезность. По сути, это громоздкая повозка, расфуфыренная так, что ее можно принять за карету, принадлежащую королю.

Храп краснолицего Горка становится судорожным. Я выглядываю в окно, испытывая сильнейшее желание пролететь через листву, как одна из черных птиц, которые сопровождали меня раньше. Прочь из этого ужасного места!

Колеса ритмично катятся, издавая монотонные звуки. Мы проехали два моста, я жду третьего. И тогда сбегу или умру, пытаясь сделать это.