Петька бежал вверх по лестнице с Мухой на руках. Собачьи уши маячили перед глазами, шерстинки щекотали нос, мешая смотреть на ступеньки, которые становились всё выше и выше. Пришлось сменить бег сначала на быстрый шаг, потом на медленный; но ступеньки росли и росли, увеличивались в размерах прямо на глазах, и Петька уже не мог поднимать ноги поочерёдно: закидывал на серый выступ одну, с трудом приставлял к ней другую. Мышцы жгло огнём, колени подгибались; казалось, ещё чуть-чуть – и ноги от непосильной нагрузки превратятся в бесполезные брёвна, которыми он уже никогда не сможет пошевелить. Но останавливаться было нельзя: снизу надвигалось что-то страшное. Угроза была несомненная, но неизвестная и от этого ещё более пугающая. Петька злился на свою слабость, на страх, который засел внутри жёстким ледяным комом, но продолжал шагать. Одна нога. Вторая нога. Правая. Левая. Нет, не получается: ступеньки распухали, доходили уже до коленей, и теперь, чтоб взобраться наверх, нужно было использовать не только ноги, но и руки!

Петька поставил Мухтара перед собой и попытался вскарабкаться, но пальцы скользили по каменной поверхности, а руки сводило от холода. Сверху на хозяина жалобно смотрел Муха, морда у йорка была испуганная, а сам он казался маленьким-маленьким, как будто стал вдруг двухмесячным щенком. Ещё немного, совсем чуть-чуть! Он уже почти взобрался, осталось лишь подтянуть левую ногу, и он будет в безопасности… Но всё вокруг закружилось, завертелось с огромной скоростью; мир перевернулся вверх ногами; Мухтар, растопырив лапы и разинув пасть, полетел вниз, в бездонную ямищу, которая вспухала серым туманом. Он клокотал, как лава в вулкане, и тянул к Мухе полупрозрачные щупальца! В самый последний момент Петька успел схватиться за край поводка, и йорк повис в пространстве. Но и Петька, как ни странно, не падал – будто Мухтар тоже держал его, не давал свалиться или улететь. Вокруг всё двигалось и шевелилось: белые стены с причудливыми граффити, двери с острыми ручками и чёрными зрачками глазков; как скаты в глубине, парили в воздухе придверные коврики; перила и ограждения лестницы собирались в странные соцветия и крутились, как велосипедные спицы. «Петя. Ты Петя? А я… Ты Петя, а я…» Голос, который он слышал, был негромкий и вроде бы нестрашный, но от него хотелось спрятаться. Петька попытался подтянуть к себе Муху, обнять его и успокоить, но вдруг всё опять закружилось, и пёс бухнулся прямо в Петькины руки, а сверху на них, вращаясь, падало, падало, падало что-то острое и тяжёлое. Мама!..

Он так и не понял, закричал на самом деле или только во сне. Солнце ещё не встало, в окне виднелось серое небо. Подушка сбилась в жаркий комок, одеяло сползло в ноги, и весь Петька был холодный и влажный. Он прислушался: кажется, никого он своим криком не разбудил, даже Муха на матрасике под письменным столом не шевелится, тихонько сопит носом. Уфф!..

Хорошо, что сегодня воскресенье и в школу не надо. Заснул он поздно и, кажется, больше не сможет вернуться в «объятия Морфея», как любила говорить бабушка. Когда Петька был маленький, он думал, что Морфей – это плюшевый медведь, который обычно лежал в его кровати, у самой стенки. Медведь был немножко подушкой, немножко грелкой, но в первую очередь – другом, а лапы у него торчали вверх, так что обниматься с ним было удобно. Потом Петька подрос, кровать стала маловата для двоих, и игрушку переселили на тумбочку. И когда бабушка в очередной раз отправила его в «объятия Морфея», наконец-то выяснилось, что это вовсе не имя медведя.

Отсмеявшись, бабушка объяснила, что Морфей – бог сновидений из древнегреческих мифов. Когда-то люди считали, что он может принимать любую форму и являться людям во сне. Петька подумал, что, наверное, Морфей был гениальным актёром, раз мог абсолютно точно подражать голосу того человека, которого изображал. Древние греки, конечно, давно вымерли, как мамонты и динозавры, но кое-что от них осталось: статуи, вазы, развалины храмов и крылатые выражения с упоминанием богов и героев.

А медведь по-прежнему жил в Петькиной комнате, и бабушка по-прежнему иногда отправляла внука в его объятия, но теперь Петька чаще называл игрушку не Морфеем, а Морфеусом.

Фантастический боевик о борьбе людей с разумными машинами очень любила мама. Петьке «Матрица» тоже показалась ничего, особенно первая часть, и он сразу обратил внимание, что его игрушечный зверь похож на одного из героев фильма цветом, тяжёлой нижней челюстью и серьёзным выражением лица. То есть морды. Или всё-таки лица?

Петька потянулся за медведем, затащил его к себе под одеяло и обнял. Если бы Морфеус был тем самым, из «Матрицы», он бы сейчас наверняка предложил Петьке из двух таблеток – красной и синей – выбрать одну и объяснил бы, чем этот выбор ему грозит. Жаль, что он всего лишь плюшевая игрушка.

Мама с бабушкой тоже помогать не собираются. Всё на него свалили: как Петька захочет, так всё и будет. Но ему, если честно, не так уж часто приходилось принимать серьёзные решения. Взрослые с детьми вообще не очень церемонятся. Иди туда, принеси то, учись хорошо, слушайся учителей и родителей… Уж на что у Петьки дома хорошие отношения, и то не разгуляешься. Можно выбрать, что съесть на завтрак или ужин, но не каждый раз: обычно что в тарелку положили, то и лопай. Какую стрижку Петьке носить, и то мама говорит. А тут – давай, сын, решай! Как-то это неправильно: с бухты-барахты такую ответственность на человека взваливать. Петька вздохнул и немного отодвинулся от медведя: от него шёл жар, как от батареи.

Вчера Петька вернулся домой испуганный и взбудораженный одновременно. Помыл Мухтару лапы, дал ему сухарик, а себе налил чаю, сел за кухонный стол и начал машинально поедать печенье из пачки – светлой, с маленькими неразборчивыми буквами. Голова от вопросов раздулась, как щека от больного зуба. И задать их некому: мамы нет, и бабушка, как только он зашёл в квартиру, выскочила за дверь и строго-настрого велела не выходить и не подслушивать под дверью. А он и не собирался подслушивать. Вот если бы он был Шерлоком Холмсом, то обязательно как-нибудь изменил бы внешность, подкрался тихонечко к двери и… Он, собственно, так и сделал. Не переодевался, конечно, просто посидел пару минут под дверью, на корточках, чтоб его силуэт не увидели через матовое стекло. Но слов всё равно было не разобрать, только бу-бу-бу да бу-бу-бу. То вроде бабушкин голос слышен, то мамин, то мужчины в костюме. Причём мама с бабушкой явно нервничают, а у мужчины голос ровный, умиротворяющий даже: что-то спокойно объясняет или уговаривает.

Кто он всё-таки такой, этот рыжий? Петька не так уж часто смотрел в зеркало: когда зубы чистил, или причёсывался, или проверял перед выходом на улицу, не торчит ли из-под пятницы суббота, то есть рубашка из-под куртки, например. Но лицо своё он знал неплохо: мама его всё время на телефон фотографирует и показывает потом – смотри, какой ты тут! Так что Петька то и дело вынужден собой любоваться.

Мужчина был на него, Петьку, явно похож, но выглядел при этом почти старым. У Сашки папа хоть и взрослый, но на вид довольно молодой, ходит в джинсах и толстовках. А этот – в костюме. Наверное, действительно бизнесмен. А может, это Петькин дедушка? Откуда берутся дети, Петька знал уже давно: мама в энциклопедии показывала и пацаны знакомые… В общем, знал. Так что прекрасно понимал, что без отца он родиться не мог. Значит, был когда-то у мамы знакомый. И был он, например… лётчиком! Петька поморщился: история, которую он начал придумывать, была слишком похожа на сериалы по телевизору, довольно глупые и нудные. С другой стороны, раз сценарии про это пишут, значит, такие истории бывают и в жизни? Так что ладно уж, пусть будет лётчик. И они – этот лётчик и Петькина мама – встречались и собирались пожениться, но тут (например) лётчик погиб при испытании нового самолёта. Н-да. Ну ладно. Будем считать, что он погиб, а мама никому не сказала, а просто родила Петьку и начала его любить и воспитывать вместе со своей мамой, то есть Петькиной бабушкой. А потом отец Петькиного отца, то есть того, кто погиб, случайно узнал, что у него есть внук, и пришёл знакомиться…

Тут Петька замер, не донеся до рта очередное печенье – кажется, последнее. Точно, последнее. Не заметил, как всю пачку слопал; бабушка будет ворчать, что он опять сухомятку ест. Петьке стало смешно – и от странного слова «сухомятка», и от собственных фантазий. Шерлохомс называется. Типа, дедуктивным методом владеет. Как дедушка мог узнать о нём, если он о существовании мамы даже не подозревал? И фамилия у Петьки мамина, а отчество… Вот, кстати, откуда у него отчество, если отца по факту никогда раньше не было? Надо у мамы спросить. Но это сути дела не меняет: если бы дед хоть раз предположил, что Петька есть на свете, то уже давно бы его нашёл. Наверное, рыжий мужчина – всё-таки его отец.

Отец. Вот же дела! Не было, не было, а вдруг раз! – и есть. А что выглядит не очень молодым, так отцы разные бывают. Вот у Эльдара из их класса отец тоже солидный, с животом и седой бородой. А Петькин даже без бороды. И похож на него. То есть это Петька похож. В общем, они друг на друга похожи, как ни крути… Да где они там застряли, сколько можно на лестнице торчать? Зашли бы в квартиру, сели, обсудили бы все вместе, как теперь жить.

Тут Петька вспомнил, как мама кричала от подъезда рыжему мужчине: «Я же просила, ты же обещал!» Или что-то в этом роде. Значит, они уже виделись, и, может, недавно. Почему тогда мама ничего ему не сказала? Надо спросить. Вот прямо сейчас Петька пойдёт к двери, откроет её и скажет им всем, чтоб они заходили уже. И пусть обсуждают всё вместе с Петькой, потому что это его касается напрямую. Надоели эти секреты! Петька начал подниматься с табуретки, но ровно в этот момент со всхлипом открылась входная дверь, раздались шаги, и Петька застыл в странной позе: не стоя, не сидя, а наполовину. Почему-то было страшновато.

Но оказалось, что вернулись мама и бабушка. Зашли в квартиру молча, у бабушки лицо было решительное, а у мамы – растерянное. Увидев Петьку, который снова плюхнулся на табуретку, она сказала невпопад: «Печенье невкусное было, да?» – села рядом и обхватила голову руками. А бабушка подошла к столу и прижала Петькину голову к своему животу, так что закрыла ему и глаза, и нос, и рот. От бабушкиного халата пахло жареной курицей, которую съели на ужин ещё вчера. Петьке стало нечем дышать, он вывернул голову из бабушкиных рук и только собрался расспросить её, как она тихо сказала: «Ты иди пока к себе, ладно? Нам с мамой кое-что обсудить надо, а потом мы тебе всё расскажем. Иди, пожалуйста». Она поцеловала Петьку сначала в одну щёку, потом в другую, хотя вообще-то не слишком часто позволяла себе эти телячьи нежности. Так что Петька понял: надо уходить, а то странные они какие-то обе…

Нога, которую Петька минут десять назад высунул из-под одеяла, замёрзла и покрылась мурашками-пупырышками. Форточка, наверное, открыта. Бабушка считала, что спать надо в прохладе, тогда кошмары не будут сниться. Ага, конечно. Сегодня ему никакая форточка не помогла, вон какие ужасы мерещились. Петька втянул ногу в тепло, немножко повозился, устраиваясь поудобнее, снова прижал к себе Морфеуса.

Хотелось с кем-нибудь поговорить прямо сейчас, чтоб посоветоваться. С мамой и бабушкой разговор вчера вышел короткий и какой-то бестолковый, Петька от волнения и половину нужных вопросов не задал. Хорошо бы с Сашкой поболтать, но ему в такую рань не позвонишь. И Петька решил посоветоваться с медведем. Глупо, конечно. Но он привык всё проговаривать вслух – с родными или с Сашкой; тогда, как по волшебству, всё само раскладывалось по полочкам, становилось простым и понятным.

– Вот смотри: вчера мама с бабушкой сказали, что этот рыжий в костюме – мой отец. Оказывается, он ничего про меня не знал. Они с мамой вместе работали и встречались, а потом что-то там у них случилось. Поругались, наверное. Из-за чего – мама мне не сказала, хоть я и спросил. А несколько дней назад отец маму нашёл. Странно, кстати, чего её искать-то? Она всю жизнь в этом доме и в этой квартире живёт, даже телефон не изменился. Короче, он приехал утром, а мама на работу идёт, и я вместе с ней. Тут он сразу всё и понял, потому что я очень на него похож, а значит – его сын. Он потом маме позвонил и говорит: хочу увидеть сына, познакомиться и вообще – общаться с ним. А мама была против. Я не знаю почему, она не объяснила. Она сказала только, что хотела подумать или дождаться, пока я ещё немного подрасту. И просила его, чтоб он не приходил пока. А он пришёл. И говорит: и так сколько времени потеряно, чего ещё ждать?

За окном становилось всё светлее. Скоро встанет солнце, потом – мама с бабушкой, и тогда Петьке придётся им сказать, что он решил. А он пока ничего и не решил.

– Ты, Морфеус, хоть и похож на этого здоровенного дядьку из фильма, а в человеческой жизни ничего не понимаешь. Мама мне говорит: я твоему отцу ничего не обещала, сказала, что ты уже большой и сам можешь решить, хочешь ты с ним общаться или нет. А как мне решать? Как вообще можно хотеть того, чего у тебя никогда не было? Ты можешь даже не подозревать, что тебе это нужно. Или наоборот. С игрушками, например, так часто бывает. Несколько лет назад я у мамы просил пистолет вроде как лазерный. Увидел у одного пацана во дворе, но тот поиграть не дал, жадоба. Я клянчил-клянчил, и на Новый год мне всё-таки купили. Так я один день поиграл или два, а потом скучно стало. Ну пострелял – пиу-пиу, ну побегал с ним по квартире. И чего? И батарейка села у него очень быстро. Валяется теперь где-то в ящике для игрушек, если только мама не выбросила. В общем, пока ты что-то не получишь – никогда не поймёшь, нужно тебе это или нет. И ещё я думаю: как это – совсем человека не знать? И не просто человека, а собственного отца? Значит, с ним знакомиться придётся, всё про себя рассказывать – с самого рождения! Что ты любишь, чего терпеть не можешь, какие фильмы смотрел и книжки читал. Мама с бабушкой всё про меня знают и помнят: и как я в окно чуть не вывалился, когда мне два года было. И как в первом классе на ржавый гвоздь наступил, и как мне уколы делали. Они знают, что я ряженку люблю, а от простокваши меня прямо тошнит. Они про каждый шрам мой знают! Вот тут, на правой руке, – это я бутерброд себе делал, а нож только наточили, и я резанул прямо по пальцу. До сих пор видно. А на животе – от аппендицита. И что, мне отцу всю свою жизнь с самого начала рассказывать, а ему – свою? Представляешь, сколько времени это займёт? И вообще, отцы разные бывают. Одни хорошие, а другие – лучше бы вообще их не было никогда. Каким будет мой, разве узнаешь заранее?

Петька вздохнул. За окном уже вовсю пели птицы, слышалось шуршание метлы по асфальту. Под веки Петьке будто насыпали песка, они чесались и даже на ощупь были красные. Он думал, что хорошо бы всё-таки заснуть, но глаза, как у медведя Морфеуса, не хотели закрываться, таращились в потолок. К тому моменту, когда мама, бледная, грустная и даже ещё неумытая, вышла на кухню, чтобы сварить себе кофе, Петька успел дважды позавтракать (сначала глазированным сырком, потом бутербродом с колбасой), выпить три чашки чаю (с конфетой «Белочка», с сахаром и мёдом), два раза туда и обратно перещёлкать все программы в телевизоре и даже прочитать два абзаца по истории и один по географии. Он пожелал маме доброго утра, помолчал немного, сонно уставившись в окно, а потом сказал:

– Мам, я решил. Я хочу с ним общаться. Так что пусть будет… отец.