Князь бродил с утра по улицам города, думая о Софи и никак не контролируя свое перемещение. Он действительно как-то вдруг, сам того не заметив, оказался под окнами девушки. Некоторое время стоял и всматривался в зашторенные окна, ожидая увидеть движенье, колыханье штор, услышать шум и веселье, вырывающееся наружу. Но по всему было видно, что в доме была, несмотря на свет, гробовая тишина, ибо даже редкой тени не мелькало за шторами. Есть ли там кто, кроме Софьи Александровны? – думал он. – Неужто она и впрямь одна и нет у нее ни мужа, ни жениха любимого, полюбовника – никого? Не успел Адольф Ильич подумать об этом, как штора распахнулась и в окне показалась она сама. Свет за спиной ее не дал разглядеть дорогих черт, но там была она, и это самое главное. Это было и сладостной наградой, и горстью соли, просыпавшейся на рану. Защемило в груди. Что нужно было делать? Софья Александровна пропала на мгновение, и князь поспешил уйти. Было стыдно. Зачем же он так обошелся с ней тогда, а теперь вот пришел, как вор? Да, у нее висит картина – его работа… Могла бы картина иным образом попасть в дом, а не так, как подсказала ему упрямая и глупая уверенность? А вдруг все было иначе, чем объяснялось якобы логическим мышлением на основании каких-нибудь вздорных трехпяти звеньев воображаемой цепочки. Логика, брат, предает иной раз. Вот, скажем, – размышлял князь, – коль река, к примеру, начинается по ту сторону горы, а продолжается здесь, то умный со своей логикой предположит, что она обязательно обошла эту гору где-то сбоку. Дурак-то без логики – тот еще подумает, что течение на гору взобралось, а потом вниз сошло по прямому пути. Ну и дурак… Да только тот логический мыслитель – на много ли он правее дурака, ежели тоже ошибся, ибо без логики шагу вступить не может? Ведь на самом-то деле может оказаться то, что оба они одинаково не правы. Истина-то в том, что существует подземное течение, грот, пещера, и река эта вовсе не изменила своей стези – ни влево, ни вправо, ни вверх. Так-то вот может неожиданно оказаться. К оппортунистам эту логику. Вот и я… Надо ж было разобраться, выслушать ее саму – Софью Александровну.

Третьего дня с одним знакомым купцом он отправил Васю, своего ученика и помощника, в деревню к родным, так сказать, на каникулы. Князь написал письмо родителям Васи, пообещал дать уроки мальцу и по наукам, и по ремеслу. Мальчик оказался старательным, расторопным, учился всему вдохновенно. Он был весьма любопытным и задавал множество вопросов Адольфу Ильичу.

– Отчего, князь, – спросил как-то мальчик своего учителя, когда тот работал над картиной, – вы избегаете точного изображения, ну, такого, как на фотографической карточке?

– Ну, коли кому хочется такой вот точности, то действительно, пускай к фотографу и обращается или к кустарю какому-нибудь. А если ты, Вася, хочешь художником стать, то попробуй-ка осмотреть человека так, чтобы увидеть не только тело. Посмотри на него еще раз, да только другими глазами огляди, и увидишь его без тела – каков он из себя. Представь, что у тебя две пары глаз.

– На лбу, что ли? – удивился Вася.

– А хоть и на лбу. Лицо или туловище нарисовать ты уже, брат, способен, да и многие другие, кто считает себя художником, – что видят глазами своими вот этими, которые моргают, то и рисуют. А ты возьми-ка и те свои главные моргалки прищурь на время, а другие свои глаза открой пошире. Они, брат, особые. Они тела-то никакого и не видят. Они душу саму видят. Хотя душа-то она в теле находится и во многом повторяет его очертания. Но в ней много чего иного, чем того, что на лице написано. Конечно, лицо тоже ведь меняется, и осанка, и походка и движения – в зависимости от того, что внутри происходит. Это тоже надо уметь разгадать простыми своими глазами. Но мы сейчас о другом, о самой душе, потерявшей в твоих других особых глазах видимую оболочку – тело. Может твои глазки на лбу поначалу открываться не захотят, а ты пробуй, пытайся. Вот поедешь завтра домой, карандаши захвати. У тебя ведь, брат, и приятели там небось остались и родные – малые и большие. Сколько натуры… А вокруг-то, небось, люд крестьянский – бери любого, да и всматривайся получше, да не только в тело, в лицо, форму глаз и носа. Попробуй увидеть и нарисовать чье-нибудь невидимое тело. В нем и красок больше – от иссиня черного до белого огня. И форма-то ведь не такая постоянная и четкая как в видимом теле. Все там изменчиво, расплывчато в зависимости от того, что в жизни происходило раньше и что сейчас, и даже то, что еще не наступило и чего иные ожидают с нетерпением или наоборот со страхом. И физический труд свой отпечаток дает, усталость, боль любая, напряжение… И ненависть с любовью, зависть и гордость – все в нем ты можешь увидеть, в невидимом теле, если сумеешь. А когда ты научишься видеть и то, и другое тело всеми своими глазами одновременно, то и на холсте появится нечто большее, чем подобие фотографической карточки. Хотя, может еще рановато тебе этому учиться. Это я так, на будущее, коль ты спросил… Ладно уж, научись пока как следует уши да нос изобразить и соотнести на бумаге все члены, туловище и голову правильно по размерам, а то давеча голову дворника нашего нарисовал – не голова, а репа какая-то. Анатомия, брат, это важная наука. Ее не только врач должен знать, но и наш брат художник. Тебе еще рановато может обнаженную натуру рисовать, но хоть пропорции научись соблюдать. Много ль ты видел прохожих на улицах с такой вот головищей?

– Ну, это да… Получилось неважно. Только это я случайно… – согласился, покраснев, Вася. – А знаете, князь, я и сам не так давно все думал, глядя на людей простыми пока своими глазами, почему один и тот же человек становится некрасивым, когда он зол и как его лицо меняется и светлеет, если он добр и особенно, если влюбился в кого-нибудь.

– Это ты, брат, молодец, что такое приметил. Ну-ка, продолжай…

– Я вот думаю, ежели кто хочет стать красивым, так дорогое платье и прическа – это тьфу, последнее дело. А вот, ежели ты всех любишь, не гордишься, не завидуешь, не злишься на кого-то, не думаешь, как бы кого обмануть и богачем стать побыстрей, то ведь это все на твоем лице отражается. Не может такой человек быть некрасивым… Во всяком случае выглядеть он будет в сто раз лучше, чем злюка какой-нибудь. Я все тайком к хозяину своему бывшему присматривался там в трактире, да один раз как-то вздумалось мне представить, что вот он добрый, любит меня как сына и представил я тоже, что сам его люблю. Испугался даже такому, а потом понял, что видел бы я его точно уж другими какими-то глазами. И был бы он тогда для меня словно иной человек. Вот и вышло бы два портрета разных, ежели бы так вот изобразить хозяина моего и злючего, и доброго. И не признали б чужие люди, что один и тот же человек на двух холстах.

– Прав ты, брат. Мысли твои весьма интересны. И действительно художнику есть над чем поразмыслить. Нам ведь все надо писать – и зло и добро, злые и влюбленные лица, молодые и старые, здоровые и убогие. Действительно, иной человек кажется некрасивым, то есть лицо его, даже если он и не злюка, как ты говоришь. А вот если его внимательно с разных углов рассмотреть, разным светом осветить, поговорить о том, о сем, о хорошем, то в можно поймать какой-то момент, нужный пик, который тебе нужен. Найдется в нем красота, да только затоптана она, сознательно скрыта, а то иной раз о ней просто забыто. А если и не классическая эта красота, так хоть какая-то своя изюминка, она-то обязательно есть, и по цене ее можно с жемчужинкой сравнить, если удастся тебе найти ее в твоей натуре. Есть, брат, есть в любом человеке та изначальная форма – абсолютная и совершенная. Сверху же он прикрыт всем тем – и плохим и хорошим, что лепит на него этот противоречивый и сложный мир. То полнит, то вырасти не дает, то лицо искажает, походку и так далее. И таким мы себя и всех вокруг видим. Кому как повезет, и как он сам к окружающему миру относится, так и будет он выглядеть в наших глазах, либо светиться, либо гасить свет вокруг себя. Был бы наш мир чист, безгрешен и стерилен, лишенный отрицательной своей половинки, то мы все были бы поголовно чисто статуи древнегреческие. Представь, как же было бы интересно и себя и другого увидеть таким, каким он изначально должен быть. Я тебе давеча про душу говорил, какой ее можно представить. А тут я про тело физическое. Вот художнику-то иной раз очень важно увидеть сквозь раковину и ту жемчужину и эту.

– Так выходит дворнику не достаточно голову поменьше нарисовать, а еще его сквозь раковину надо увидеть, каков он красавец и изобразить вроде статуи мраморной?

– Ну, ты прав, брат, – рассмеялся князь, – коль иронизируешь так. Действительно, ищи красоту, но не забывай и убогость изображать, а как же без нее. Половину ей посвяти – убогости, грязи, боли, да там много чего. Однако и в уродливости нашей жизненной не все надо с ходу хватать. Не всегда это разумно раз и на холст что-то наносить, не задумываясь над этим. Не знаю, что я тебе наболтал. Пока всего этого и не надобно бы знать, постепенно дошли бы, а то наговорил с целый короб, да боюсь мудрено понять. И это ведь далеко не все. Есть еще много и другого, что даст окончательный штрих в твою работу. Вот, к примеру, то самое освещение, которое твою натуру окружает – естественное оно или искусственное. Свет в окне, пламя, электричество? Какое время суток, года, да даже температура внутри помещения и, представь, снаружи, и много еще всего – все отражается на твоей картине, если ты мастер. Тут вариантов поболе будет, чем в шахматах. А твое собственное состояние души, когда ты за кисти берешься? Это уже другая история. Твои болячки, твоя любовь, а может ненависть. А может ревность…