Толпа обездоленных и угнетенных, но не потерявших гордость (особенно Джеймс Гордон) пассажиров, обреченных на погибель, по-прежнему стояла по ту сторону железных решетчатых ворот – границы первого и второго класса, линии жизни и смерти. Том ушел и не вернулся. Что делать? Кто еще мог бы помочь? На Тома – пассажира во фраке, но с билетом второго класса была вся надежда. По всему было видно, что этот болтающийся хвост, на котором столпились ни за что приговоренные к смертной казни невинные люди, с минуты на минуту должен оторваться. Станут ли эти железные решетчатые ворота воротами жизни (если откроют) или смерти (если останутся закрытыми)?

Оркестр простоволосых самоучек-музыкантов все еще ублажал друзей по несчастью своими похоронными маршами, еще более грустными и трагическими. Толпа брошенных на произвол судьбы пассажиров слушала музыку молча. Митинга уже никакого не было. Как будто уже ничего не ждали и лишь наслаждались трагически звучащими мелодиями скорби и утраты. Музыканты даже плакали от своей игры. Так уж им нравилось стоять на грани жизни и смерти и от этого получать вдохновение. В той обычной и веселой жизни они никогда не могли бы так стройно и красиво владеть своими инструментами. Их аккордеоны, трубы, барабаны и гитары еще недавно были неоседланными лошадьми полудикого стада. И только теперь этих красавцев будто бы оседлали. Как же стройно и красиво всадники смотрелись на спинах ровно идущих этих коней, которые вдруг стали подчиняться любой прихоти своих всадников.

Собственно, причем здесь кони? Не совсем удачная аллегория. Проще сказать: раньше играли плохо, а теперь вдруг неожиданно овладели своими инструментами, как никогда даже не мечтали. Очевидно какие-то скрытые способности вдруг проявились, всплыли, а музыка зазвучала так, что стала неземной. Почти божественной. Ну да, конечно – здесь же небо. Еще немного, и в их руках окажутся лиры, и польется радостным звучанием совсем уж иная – райская музыка, сменив похоронные марши. Тут, правда, напрашивается мысль, почему это ангелы пользуются таким ограниченным набором музыкальных инструментов? У них что там, дефицит или указание свыше? Да, есть флейты, лиры, скрипки, наконец, трубы кой какие. А вот тот молодой музыкант с аккордеоном, ему что, переучиваться придется? Или этот с контрабасом…

Очарован был игрой оркестра и Джеймс. Он даже подумывал как-нибудь восстановить навыки своего фортепьянного искусства, вот только бы выжить. Если бы здесь во втором классе был инструмент – рояль или на худой конец фортепьяно, возможно и Джеймс вдруг заиграл бы свои гаммы (в этой ситуации – минорные) почти также стройно, как оркестранты. Хотя, по правде говоря, музыкальные способности Джеймса лучше не сравнивать с неоседланными лошадьми. Хватило бы и пони, например. Тоже ведь божья тварь. Ну, понятно, не лошадь-красавица – славный герой сказок и былей. Но ведь имеет право на свое место в жизни. И даже, говорят, пользу приносит. И если придумать сказку про то, как… Кстати, есть ли про пони вообще какие-нибудь приличные литературные произведения? Если нет, то вот что можно было бы сделать: взять что-нибудь готовенькое, сказочку какую-нибудь, и вставить нашу пони вместо другого персонажа. Вот, к примеру, как все меняется, если бы в своей сказке знаменитый датчанин выбрал в герои не гадкого утенка, а гадкого лошаденка – маленького пони. Представляете, появился он на свет – такой мелкий, некрасивый и несуразный, затесался, понимаешь ли, в стадо стройных лошадей. Все смеются, обзывают это недоразумение тем самым – гадким лошаденком. Но вот пони стал, наконец, взрослым… Только вот беда, все равно остался маленьким, некрасивым и несуразным. И опять все смеются. Значит, все-таки не лошадь. И сказка не поможет. Ну вот, пытались доказать обратное, но – увы. И если ты родился гадким, это еще не значит, что ты станешь лебедем. Увы, гарантий нет никаких. Так и у музыкантов. Не всем дано родиться гадкими утятами, подавляющее большинство все-таки проходит процесс превращения гадкого лошаденка в пони. На худой конец, из жеребенка получается простая лошадь, а из утенка – обычная утка.

Но в случае музыкантов нашего оркестра, как мы убедились, кажется все-таки произошел действительно неожиданный перелом, будто крылья стали пробиваться из под лопаток – превратились таки в лебедей (которые так похожи на ангелов). Им бы жить да жить, может быть прославились бы, вышли бы в люди. Но проклятый зад Аэротаника снова заскрипел и дал еще больший крен. Музыка оборвалась, все засуетились, заволновались и даже запаниковали. Надо было что-то делать, что-то предпринимать.

Оторвавшись от музыкальных размышлений, первым очнулся Джеймс. Дед с гигантской кобурой, которую ему пришлось повернуть для удобства в горизонтальное положение, сидел на корточках по ту сторону ворот и дремал (наверно музыка напомнила не только о вечном, но и о здоровом сне).

– Открой, старая свинья. Смотри, если я умру, то тебе не поздоровится. Буду к тебе приходить по ночам привидением и угать. А ну просыпайся. Такая музыка, а он спит.

Дед, проснувшись, засуетился, не сразу поняв где находится, а затем успокоился и охотно объяснил Джеймсу:

– Так я, сынок, с детства к музыке не приспособленный, не люблю я это дело. Да и медведь опять же на ухо наступил.

При слове «медведь» Джеймс вздрогнул и замер на несколько секунд, пока не очнулся:

– Вы слышали? Все слышали? Я же говорил – все как-то связано с медведями. Это медвежий заговор. Вот что это. А ну, дряхлый пень, открывай, или худо будет. Медведям продался, значит?

– Дау меня, милый, и ключа-то нет. Вот, только оружие.

Тут дед даже открыл свою огромную толстокожую кобуру и достал оттуда маленькую деревянную рогатку (яблочное дерево).

– А ты сходи в свою берлогу и поищи там…

Однако от деда все как-то сразу отступили и даже позабыли, так как в этот момент в конце коридора показался Том с какой-то испуганной бабулей-стюардессой. Спаситель тянул ее за рукав, а она все задыхалась и охала. В руках, правда, у нее был ключ. Том уже издали громко сообщил:

– Все в порядке, командир разрешил открыть ворота.

Все закричали «Ура!», а Джеймс по-отечески похлопал подошедшего Тома, просунув руку через решетку ворот:

– Спасибо брат. Спасибо тебе и от будущих читателей. На этом месте моей книги «Жизнь одноглазого пианиста»…, то есть, «поэта» они вздохнут с облегчением.

В это время стюардесса возилась с замком и все не могла открыть ворота. Дважды ключ падал и оказывался на стороне второго класса. Бабуля обходила ворота сбоку и подбирала ключ с пола во втором классе, возвращалась обратно в первый и снова пыталась открыть замок. Наконец решетчатые дверцы были распахнуты и толпа с радостью ринулась прочь с опасного места. От смерти бежали и прокаженные, и слепые, и цыгане, потерявшие медведя, и оркестр, и почтальон с велосипедом, и все остальные, среди которых, конечно, был и Джеймс Гордон. Но он, правда, не бежал, он гордо, пропустив всех, прошагал через открытую границу последним. Тотчас, когда его пятка успела перескочить из опасной зоны в менее опасную, висящий хвост Аэротаника со страшным скрипом и грохотом вдруг отвалился, как хвост напуганной ящерицы, и все – пропал. Аэротанику стало легче. Надолго ли?

Через некоторое время где-то далеко послышался всплеск воды от рухнувшего в воду обломка. Подошла с веником хмурая уборщица в синем халате и стала подметать коридор, ворча себе под нос:

– Ходят, да мусорят, ходят, да мусорят. Сидели бы на месте, чай пили.

Подметенный мусор старушка смела к краю пропасти, туда, где только что еще находилось то, что называлось вторым классом Аэротаника, и, воровато оглянувшись, одним движением веника сбросила все вниз – в появившееся пустое пространство. Затем вместе со старичком-сторожем они осторожно закрыли и заперли на замок ворота, которые, к счастью, открывались внутрь, и повесили табличку: «Посторонним вход воспрещен».