В тот день с самого утра главный редактор газеты Х-Таймс мистер Кастнер испытывал уже привычный с некоторых пор дискомфорт в области желудка и вообще верхней части живота. Сидя в рабочем кресле, надев очки, синие нарукавники и положив ноги пятками (не голыми, конечно) на краешек стола, он просматривал материал будущих статей и попивал молоко из любимой своей стеклянной кружки. В том же помещении в углу, за небольшим ограждением, апатично стояла коза и лениво жевала траву, оставшуюся от брошенной утром охапки сена. Секретарша редактора, миссис Роштон, сидела возле козы на маленькой черной скамеечке, дергала равнодушную козу за соски розового вымя, похожего на надутую резиновую перчатку, сцеживала молоко в глиняную посудину и рассеянно слушала жалобы своего шефа.
Редактор после прочтения каждого листочка закатывал в небо глаза и тряс, будто искупавшийся мокрый пес, головой и всем телом, бросая каждое чье-то творение в корзину с мусором или в лучшем случае на дальний угол стола. И все глотал молоко из своей любимой кружки.
– Боже, и эту дрянь придется поместить на первую полосу. «Эту собаку боялась вся 12-я нижняя улица!». Ну и что? Что за сенсация? Да еще с фотопортретом этого отвратительного кобеля. На прошлой неделе он про ежика, который утащил на своей колючей спине упавшие с бельевой веревки панталоны мадам Швайцер. Позавчера ему не понравился бездомный кот, который перехватил на лету пойманную на колорадского жука добычу рыбака из Нью-Джерси – огромного шестидюймового карася. Он что, зоолог какой-нибудь? Шел бы работать в журнал «Любители природы». Но самое страшное, что придется напечатать эту ахинею, потому что нет больше подходящего материала. Нет сенсаций. Еще молочка, пожалуйста. Через несколько дней с такими передовицами мы банкроты.
Кстати, раз уж мы на некоторое время оказались в изнывающем от неожиданной, почти летней жары городе Нью-Йорке, и поскольку что-то проскользнуло о рыбалке, обратим внимание на то, что уже не первый день многие слонялись по деревянным дорожкам городских набережных, где в отличие от других районов Нью-Йорка гулял туда-сюда прохладный ветерок. А за городом некоторые даже пытались бродить по краю холодной воды океана, рискуя, впрочем, простудиться. Иные же, между прочим, сидели в лодках, катались или ловили рыбу. Выехав за город и наняв у рыбаков лодку, отправились на рыбалку и наши приятели Оптимист и Скептик. Оптимист, до этого трижды прочитавший заметку о рыбаке из Нью-Джерси, в отличие от главного редактора Х-Таймс, как раз считал этот материал действительно сенсацией (то есть не про кота, а про то, что огромного карася поймали на колорадского жука). Он срочно заказал в публичной библиотеке кой-какие публикации – одни о колорадских жуках, другие о рыбалке и увлекся идеей ловли рыбы на вредителя сельскохозяйственных угодий (пусть приносит и пользу).
Итак, оба они – и Оптимист, и Скептик – ранним утром того же дня, сидели в лодке и уже далеко отплыли от берега. Начиналась интересная рыбалка – своего рода необъявленное соревнование двух систем – прогрессивной (в лице Оптимиста) и консервативной (Скептик). Это была борьба новых и старых идей. У анти-революционной стороны были с собой лишь дождевые черви в консервной банке. В рыбацком мешке представителя прогресса копошились добрые две дюжины полосатых жуков и на всякий случай (для эксперимента) четыре небольших черных таракана. Скептик был одет в аккуратный брезентовый рыбацкий плащ с капюшоном, но на голове светился знакомый клетчатый кепи с пуговкой на макушке. Он греб только прямо и смотрел только прямо на удаляющийся песчаный берег. Оптимист сидел в своем потертом черном сюртуке в хвосте нанятого судна, потирал руки, загадочно улыбался и все время ерзал – уж очень ему не терпелось начать удить рыбу.
– Это ж какую огромную рыбину можно выловить на колорадского жука, вот увидите, я вас уверяю. Я же читал, это революция в деле ловле рыбы.
– Поймаете, поймаете, да только не рыбу.
– Простите, как не рыбу? А кого же?
– Жука.
– Какого такого жука?
– Колорадского.
– Как колорадского? Ведь он и так… Нет, не понимаю вашей шутки, вот ведь заметка, я взял с собой. Вы же должны понимать: жук, в отличие от червяка, он что – он лапками вот так вот перебирает, перебирает, перебирает. Мелкая рыба его, конечно, не решается хватить, а большая не удержится, нападет. Это ж надо, до чего умные люди додумались – революция, да и только.
– Вы бы лучше на бабочек ловили.
– На каких таких бабочек? Ведь лапками перебирает, перебирает…
– А они вам еще и крылышками помашут.
Неизвестно, сколько бы продолжался спор, но, наконец, в подходящем месте настало время и удочки закинуть. А во время рыбалки – какие разговоры? Рыбаки сидят и ждут своей удачи, наслаждаясь молчаливостью не только природы, но и неразговорчивостью рядом сидящих таких же любителей тишины и рыбалки – других рыбаков. И действительно, зарядив крючки своих удилищ – один извивающимся дождевым червем, другой – колорадским жуком – оба ловца удачи на некоторое время предались молчанию и созерцанию своих поплавков.
Вскоре, правда, у Скептика начался клев, и он почти с одинаковой частотой стал вынимать приличного размера крепеньких таких морских рыбешек – четырех-пятидюймовых. Глядя на соседа, Оптимист нисколько не расстроился, а только с легким оттенком презрения посматривал на улов Скептика, а иногда и многозначительно улыбался, поворачивая свою голову то на соседа, то на свой поплавок.
В какой-то момент ловли Скептик как бы про себя заметил:
– Говорил же, на червя ловить надо.
– Ну, знаете, я ведь не за этим кошачьим кормом пришел, я жду рыбу так рыбу. Что б одной-двух хватило на целую роту. А такую только на колорадского жука и можно словить. Ведь он же лапками-то вот как, вот как…
Для убедительности Оптимист пошевелил своими пальцами и даже решил вытащить жука из царства Нептуна, чтобы показать Скептику, как наживка перебирает лапками. От этой идеи он, правда, отчасти отказался, то есть передумал проводить демонстрацию своего метода Скептику, ибо возвращенный из мутной воды колорадский жук не только не перебирал лапками, но и оказался совсем дохлым (утонул). К счастью, Скептик смотрел только прямо и его больше интересовал собственный поплавок. Оптимист, не отрывая взгляда от Скептика, незаметно подменил мертвого утопленника живой наживкой и только тогда решил продемонстрировать преимущество своего метода.
– Вот, взгляните, ведь какая же большая рыба откажется от такого красавца? Ведь вот же лапками как перебирает, перебирает…
– И усами тоже, – заметил Скептик, увидев на крючке у приятеля сухого черного таракана, вместо мокрого красавца – колорадского жука.
С тараканом, однако, история повторялась все та же – поплавок стоял, будто крейсер у пристани мирное время. Тварь эта, правда была более живуча и не собиралась отдавать концы. Оптимист отметил у себя в записной книжечке этот любопытный факт. Кошелка соседа по-прежнему потихоньку заполнялась небольшими, но достойными рыбака-любителя представителями морской фауны доходя даже до размеров его пухлой ладошки.
Но вот, наконец, фортуна, кажется, повернулась лицом и к нашему экспериментатору. Шелковую леску потянуло, и широкая торжествующая улыбка расплылась по всему лицу Оптимиста, отвечая таким образом благодарностью самой фортуне и доказывая «некоторым» не признающим прогресса рыбакам преимущество революционного метода ловли рыбы. Скептик действительно чуть скосил глаза и приподнял брови, увидев пропадающий и снова появляющийся поплавок приятеля. Оптимист тут же сделал вид, что сам лично вовсе не удивлен, а так, мол, и должно быть – обычное дело, рыбка большая ходит вокруг, не сразу решается напасть. Большая рыба не такая дура, как эта кошачья мелочь. Она думает. Любуется. Лапками интересуется. Поэтому ее надо дождаться, сразу не поймаешь.
– Ведь это ж какая, боюсь, рыбина там заглатывает жука, то есть этого… Мне ведь одному, наверно, и не вытянуть, приготовьтесь помогать.
– Не бойтесь, не понадоблюсь.
– Да уж, посмотрим… Ладно, кажется все, попалась. Крепко сидит.
Оптимисту, действительно, пришлось вытягивать добычу, цепко держась обеими руками за удилище. Леска и правда, чуть не порвалась. Наконец появился и улов: на крючке рядом с тараканом, который, в отличие от колорадского жука, все еще не сделался утопленником и шевелил теперь не только лапками, но и длиннющими своими усами, висел растянутый двумя-тремя литрами воды некий предмет, выполненный из особо тонкой белой резины, напоминающий один из воздушных шаров Аэротаника, только с круглым отверстием не к воде, а вверх – к небу. Краем утолщенного отверстия-кольца эта «рыба» и была прикреплена к крючку удочки Оптимиста, потеснив малость обиженного таракана. Из двух-трех небольших дырочек струйками выливалась вода, журча, как самодельный фонтанчик во дворе загородного дома и выливаясь обратно в океан.
Одно из этих отверстий, между прочим, послужило появлению на свет очаровательной малышки – Сабины, отцом которой был матрос и контрабандист, член команды греческого судна, доставившего год назад в Нью-Йорк персидскую нефть, а заодно и запрятанный в трюмы дефицитный контрабандный товар пикантного назначения из белой резины. Матерью Сабины была молодая женщина из Лиссабона, нанятая капитаном того же судна в кухарки. Контрабандный товар был слегка подпорчен все теми же корабельными крысами, которым для интереса иногда приходит в голову надкусить тот или иной незнакомый предмет, особенно если он чем-то похож на известный пищевой продукт, например какое-либо макаронное изделие или деликатес из морепродуктов вроде нарезанного колечками кальмара и т. п. В Нью-Йорке кухарка сошла с судна по причине плохого самочувствия, а матрос, умеющий пользоваться современными методами предохранения из своего же контрабандного фонда, пропал навсегда вместе с ушедшим греческим судном (подпорченную контрабанду свою он все-таки продал).
Когда кухарка из Лиссабона поняла причины своего недомогания, было уже слишком поздно требовать от кого-либо ответственности или какой-либо компенсации. Но всякая новая жизнь, сколько бы хлопот она не приносила, есть великое счастье, великая радость и несравнимое ни с какими деньгами богатство.
Это прекрасная тема, но наше повествование не о детях, а о взрослых и их играх. Поэтому мы возвращаемся в редакцию, где все внимание редактора было направлено не на кипу непрочитанной дряни и даже не на кружку с недопитым молоком, а на то, что коза вдруг перестала жевать траву, подняла свою рогатую голову и принялась блеять. Затем, щекоча барабанные перепонки, раздался характерный для любого факса звук, похожий на кошачье мурлыканье, а из под хвоста козы стала медленно вылезать белая трубочка – свернутый лист бумаги. Надежда появилась в глазах редактора:
– Миссис Роштон, идет факс, сюда его, скорей. Тьфу-ты, какой запах.
Прочитав информацию Спока, редактор аж загорелся:
– Так, наконец-то, этого я ждал давно. Свяжитесь с типографией, пусть освободят всю первую страницу, сметут со всеми буквами, точками и запятыми всех там ежиков, кобелей, карасей и колорадских жуков. Чтобы тотчас выбросили всю эту дрянь.
Через несколько часов улицы Нью-Йорка пестрили десятками бойких мальчуганов с пачками Х-Таймс в грязных ручонках. Детские голоса кричали: «Взрыв на Аэротанике! Сенсационное сообщение о возможном крушении Аэротаника! Весь второй класс взаперти и скоро рухнет в море! Им не дают спастись!»
В этот момент возвращались с рыбалки нагруженный рыбой Скептик и несущий пустую, не считая мешочка с оставшимися тараканами и колорадскими жуками, кошелку Оптимист.
– Вы слышали? Мне показалось, что-то пишут об Аэротанике. Уже прибыл, да? Ведь это ж…
– Говорил же, не долетит… Точно, не долетит…
Вернемся на Аэротаник. Там в трюмах хвостовой части не прекращалась борьба под руководством лидера – корреспондента Спока и его активных помощников (Джеймс Гордон) за справедливость, равноправие пассажиров и право остаться в живых.
А где-то в другом месте шло веселье с танцами и бесплатным шампанским, которого было еще так много, что празднику не было видно конца.
А еще кое-где чемоданы уже вовсю заполнялись и даже стояли закрытыми на готове. Складывались личные вещи, ценные предметы и прочие необходимые товары членов команды, собирающейся покинуть летающее судно Аэротаник. В разгар этого мероприятия вернулся первый пилот, который решил проверить обстановку на судне, так как давно уже успел собраться и поставил свой саквояж у двери:
– Все, скрыть ничего не удастся. Во втором классе оказался этот проныра – корреспондент Х-Таймс и уже успел послать факс в Нью-Йорк. Теперь, если удерем, никто не поверит, что мы одни спаслись. Прямо в тюрьму сходу угодим…
Чей-то уже почти заполненный чемодан грохнулся о землю (то есть упал на пол, но земля – это нам как-то привычнее), и оттуда высыпались нужные и ненужные, драгоценные и бесполезные предметы, предназначенные, очевидно, также для спасения. Но это не был командир. Его-то руки как раз не дрогнули и крепко держали собственные вещи, предназначенные для вывоза, а также канистру с холодненькой водичкой и алюминиевую кружку. Он крякнул, твердо сказал одно слово «Так» и призадумался. Капитан-командир стоял не шевелясь, только сжимал большим и указательным пальцем правой руки свой выдающийся кадык, пытаясь сдвинуть вверх и вниз это малоподвижное образование шеи, что, возможно, помогало – симулировало процесс прохождения воды через глотку и таким образом компенсировало отчасти холодненькую водичку.
Все тоже молчали. Священник скрестил пальцы рук (левой и правой) и смотрел опять куда-то вверх, приблизительно в сторону созвездия Козерог, которого, правда, сквозь потолок не было видно (наверно, священник считал, что именно там где-то в данную минуту и находился господь бог, подыскивая очередное место для создания условий возникновения жизни на одной из планет этого созвездия).
Усы полицейского показывали 17.35. Прикованный цепью наручников будущий каторжник косился с ужасом на физиономию-циферблат своего «хозяина» и, имея в ушах все те же винные пробки, пытался понять, что случилось, но по-прежнему ничего не понимал. Вернее понимал лишь то, что вокруг происходят какие-то серьезные драматические события.
Наконец капитан произнес то, что сварилось в его непростой голове, заканчивающейся знаменитым кадыком:
– Вот вам горькая правда: нам придется выпустить всех оттуда из второго класса и разрешить им перейти сюда. Это во-первых. Во-вторых, мы сами никуда не летим, а останемся здесь, будем спасать Аэротаник, вернее то, что от него осталось, а заодно самих себя и всех пассажиров.
Восцарилось минутное молчание. Но вот вдруг в глазах представителя полиции появилась искорка надежды, а его усы стали показывать время 16.20:
– Но ведь если Аэротаник опустится на воду, нас может спасти какой-нибудь корабль.
Безусый конструктор вернул стрелки жандарма в прежние 17.35:
– На воде этот обрубок не продержится и трех минут. Аротаник напичкан металлом, а взрывом его сломало так, что вода сразу же заполнит все полости. Но есть надежда. (Усы одного из присутствующих снова развело в стороны). Если мы дотянем до земли – мы спасены. Для нас спасение только суша – твердая поверхность. Нужно лишь продержаться в воздухе некоторое время.