Первым проснувшимся пассажирам первого класса это раннее утро показалось как-будто бы таким же, как и предыдущее – вчерашнее. Аэротаник был в воздухе и плавно двигался по направлению к Британским островам, до которых по расчетам многих оставалось не так уж много сотен миль полета. На улице было еще прохладно, ведь солнце тоже только-только просыпалось. Зато в кабине пилотов было горячо. Курились папиросы одна за другой, окурки бросались куда попало. Карты, журналы и бумаги разного размера (АЗ, А4, А5) летали по комнате, будто бумажные аэропланчики. Кроме пилотов в каюте находился покрытый красными от возбуждения пятнами главный конструктор Аэротаника, а также полицейский и его сопровождающий каторжник, которому закрыли уши пробками от винных бутылок (красное французское вино разлива 1905 года было выпито накануне, неплохое, кстати), чтобы он не мог подслушать сути разговора. Сюда же был приглашен священник. Он стоял в позе святого с картины, висящей в соборе святого Петра в Ватикане, и держал в руках небольшую библию в черном переплете с золотистыми корешками страниц. Главный конструктор ходил из угла в угол по каюте и рвал на себе волосы (он был блондином):

– Господи, мое творение, аэроплан, которому нет аналогов в мире. Все пропало. Кто это сделал? Какая сволочь?

– Хорошо, что пожар быстро потушили, – попытался что-нибудь положительное внести в атмосферу первый пилот, – Может долетим, осталось-то тут…

Зная, что в словах пилота нет ни капли реальной надежды и поэтому не взглянув в его сторону, конструктор продолжал:

– Сколько конструкций повреждено, двух шаров нет, задняя часть Аэротаника держится на трех соплях. Все пропало, все. Без воздушных шаров это место отвалится в ближайшие несколько часов к чертовой матери.

– А остальная-то часть долетит? – поинтересовался командир-капитан и налил себе из графина холодненькой водички.

– Продержится, конечно, какое-то время, а потом – не знаю. Все зависит от веса оставшейся части аэроплана. Два воздушных шара – это явно недостаточно, даже если весь задний отсек оторвется и упадет в море. Ведь часть моторов перестала работать после взрыва. Единственное спасение, это перекрыть проход из помещений второго класса в первый и не пропускать пассажиров второго класса в первый. А пока задняя часть не оторвалась, необходимо прибавить газу в двух оставшихся шарах.

– Да, правильная мысль, – согласился первый пилот. – Это, понятно, вынужденная мера, нелегко на это решиться, но заднюю часть вместе с пассажирами нужно срочно отделить от нас. Уверен, что пассажиры второго класса правильно нас поймут и оценят наши меры спасения…

– Я согласен с вами, коллега, но ведь часть людей можно эвакуировать, – заметил второй пилот. – Там на крыше висят спасательные аэропланы, их же много.

– Господа, я вынужден признаться, что все эти спасательные аэропланы э-э-э… так сказать бутафорные. То есть одна фанера.

Все, за исключением каторжника с пробками в ушах, ахнули от этого своевременного признания главного конструктора Аэротаника.

– Увы, господа, они просто так висят. Для успокоения пассажиров. Никто же не верил в катастрофу. Ведь на небе нет айсбергов, только облака. Кстати, за время нашего полета даже облаков-то совсем не было. Вот так, господа. Но я должен вам сообщить и то, что один спасательный аэроплан, я бы сказал, вполне настоящий. И вот что еще. Будем надеяться, что план спасения Аэротаника, то есть его оставшейся передней части и уважаемых пассажиров первого класса, не будет предан огласке там, на земле (тут конструктор бросил короткий, но чуть тревожный взгляд на каторжника, но тот стоял рядом с сидящим полицейским, и в ушах его по-прежнему торчали пробки). Надеюсь, это тоже и в ваших, господа, интересах. Ведь идея Аэротаника не должна быть предана забвению даже в случае, если долетит только его часть и даже, если он совсем не достигнет берега. Поэтому, в первую очередь нужно эвакуировать создателей машины, чтобы в будущем, учитывая ошибки и недостатки, создать более совершенный и безопасный аэроплан.

– Позвольте, – по-поросячьи взвизгнул полицейский, – мне, между прочим, было приказано доставить в Дублин опасного преступника, и я обязан выполнить приказ. Я думаю, что я… то есть, что мы… то есть, что я и преступник должны покинуть Аэротаник первыми.

– Минуточку, – поднял вверх указательный палец правой руки первый пилот. – Мне кажется, важнее всего спасти черный ящик. Мы, пилоты, должны доставить его в целостности и сохранности на землю.

– Да, – посмотрев с благодарностью на товарища, подтвердил второй пилот. – Мы уже приказали его подкрасить сверху, а то вся крышка почему-то оказалась потертой и поцарапанной.

Наконец командир взял свое слово, но перед этим предварительно выпил еще немножко холодненькой водички, и его кадык с каждым глотком то опускался вниз, то поднимался вверх, пока не остановился на своем месте (совсем, как лифт):

– Конечно, всякое может случиться, черный ящик возьмет, да и сгорит или утонет. Или краска может сойти, и тогда никто не поймет, что это был какой-то там черный ящик, даже не заглянет в него. Я думаю, что обязан быть основным хранителем информации и, как это ни печально, не имею морального права оставаться на Аэрота…

– Господи! – это был голос священника, который закатил глаза, как бы глядя на небо, хотя он и был уже на небе. Поэтому можно было бы смотреть вполне даже прямо или, скажем, куда-нибудь в сторону. А так получалось, что он глядел еще выше – прямо в космос, может быть, например, в сторону Юпитера или еще дальше.

– Господи, кто же будет молиться за те невинные души, которые упадут в море? Их нужно отправить по всем правилам к господу богу. Они и после кончины нуждаются в молитвах. А кому, как не мне, поручил господь эту миссию. Я обязан выполнить ее до конца.

Короче, вот так, несмотря на хаос окружающих предметов, достаточно сдержанно началось это экстренное совещание выступлением участников. Ведь люди – существа сознательные и не будут летать, как бумага по каюте, а культурно поговорят. Хотя, может быть в данной ситуации и им придется изменить своим нравам. Зайдем сюда минут через десять, а пока посмотрим, разошлись ли по своим местам, согласно купленным билетам, Том и Джулия.

А вот и нет. Они все еще танцуют, хотя в кабачке не так уж много осталось посетителей, а кто был, либо задремал, либо устало попивал виски или пиво. Музыкантов не было, музыка раздавалась из труб граммофона.

– Боже, от всего этого кружится голова, будто я пьяна, хотя не выпила ни одной капли вина. Отчего это, Том?

– Да, действительно, мы так увлеклись, что забыли даже про вино и шампанское. Не знаю, но мне кажется, что в тебе начинает что-то просыпаться.

– Конечно, конечно, ведь за окном уже утро, и я начинаю просыпаться. И я, знаешь, счастлива, потому что видела такой прекрасный сон. А во сне можно делать все, что захочется и любить, что захочется и кого захочется.

– Да, да, это так, но что же дальше, ведь не может сон продолжаться…

Какой-то глухой треск и сотрясение снова прервали танец. Игла граммофона перескочила на куплет вперед. Джулии и Тому показалось, что Аэротаник на какую-то долю секунды дал крен, но как будто сразу же восстановил свое положение. Что-то все равно было уже не так. По-другому работали моторы, какие-то новые звуки и даже запахи появились в воздухе.

– Что это было, Том? Думаешь опять салют?

– Мне кажется, это просто продолжение сна.

А вот и нет. Это была явь и самая настоящая жестокая правда, о которой пока знали далеко не все. Так что вернемся в каюту, где проходило совещание. Ба, куда это делась штабная культура? Появилось нахальство, грубость и агрессивность, развязанный спор и обычная ругань. Кроме папирос, в руках участников совещания появились стаканы с крепкими напитками (на сей раз шотландскими и не очень старого разлива).

Первый пилот, поплевав на пол, прицепился к священнослужителю:

– Слушайте вы, папаша, мне ваша физиономия больше напоминает не церковь, а оклахомскую тюрьму. Я даже припоминаю, кажется… Документ покажите, дипломник, пожалуйста, об окончании богословного учебного заведения…

– Что? Господи, ты это слышал? Документ ему покажи. Во истину сказано: не ведает, что творит. Сейчас покажу, только штаны сниму. Слушай, а ты сам-то кто со своим черным ящиком? И эти придурки. Заберитесь в свой черный гроб, сядьте туда все трое и летите к чертовой матери на нем, больше пользы человечеству будет. И этого липового конструктора захватите с собой. Прости ты, господи, сквернословие мое вынужденное…

– Что? Я липовый, а он, значит, дубовый, ха-ха! Да я тебя сейчас осиновым колом проткну и не воскреснешь.

Вот так. Короче, стоит еще на некоторое время оставить эту компанию и вернуться сюда чуть позже. Чем же все это кончится? Дракой или перестрелкой?