Утро следующего дня было потрясающим, поистине волшебным, и такое возможно только здесь на Аэротанике, который плавно парил в сторону восходящего солнца, озаренный первыми его лучами и светом двух лазурных сфер – небесной и морской. После прохладной ночи чуть влажными были доски палуб и белые металлические конструкции аэроплана. Аэротаник просыпался. Озаренные утренним солнцем безумно красиво смотрелись гигантские воздушные шары, ярко выделяясь на фоне прозрачного утреннего неба.

Первым на одной из палуб появился в халате и тапочках заспанный господин, который, выйдя на свет, сначала остановился, взглянул на небо, потянулся и заулыбался всей этой красоте. Затем встряхнул свои плечи и побежал в сторону туалета. Тут же из-за угла появилась все та же заблудившаяся группа слепых с поводырем и направилась к тому же деревянному заведению. Подергав ручку и убедившись, что туалет занят, они тотчас удалились.

А потом стали просыпаться и другие обитатели летающего судна. Если быстренько, как это делает обычно шаловливый утренний ветерок, пробежаться по всем уголкам Аэротаника, можно убедиться, что корабль живет и дышит, как маленький город или как лесной муравейник. Вот бродячая собака бежит за кошкой. А у кошки в зубах мышка (кажется, от компьютера). Точильщик в черном фартуке стоит за своим станком и кричит: «Точить ножи, ножницы, топорыыы! Править брииитвы!». К нему уже подбегают заказчики: бандит в черной полумаске, трогающий тупое лезвие своего ножа, толстый немецкий военный – полковник, проверяющий пальцем затупившийся шпиль своей каски, пышная женщина, держащая пальчиками свой недостаточно заостренный бюст, хирург в белом халате и с маской на лице – в его руках затупленный во время операции скальпель. Последней медленно подходит одетая в черный с капюшоном балахон дама со злым, трупно-бледным лицом и с затупившейся косой в руках. Глаза ее горят холодным огнем, но пусты, будто бездонны.

Чернокожая няня выходит погулять с белым младенчиком, который лежит в коляске и улыбается солнцу, показывая свой белоснежный зубной (детский) протезик. Повар в сторонке доит корову, которая не радуется солнцу, а лениво жует жевательную резинку, так как газонов с травкой на Аэротанике мало – их берегут и за ними тщательно ухаживают. Бумажки-фантики от жвачки разбросаны повсюду.

Вот два симпатичных старичка в париках стоят и любуются океаном, который сверкает внизу всеми оттенками синевы – своими собственными и неба. Будто по команде, парики слетают с их гладких, как ягодицы, лысин и летят в пропасть. Но дедульки предусмотрительны: парички их привязаны длинными-длинными веревочками и вот, представьте, – не улетели. Старики вытянули их наверх и снова водрузили на свои макушки, которые тотчас перестали быть похожими на ягодицы. А потом дедульки посмотрели друг на друга и весело рассмеялись.

Парикмахеры работают прямо на палубе. Один – худенький и длинный – бреет ножку коротенькой полной блондинке, которая, чтобы было не скучно, читает грустный роман и даже слегка подпускает влагу к ресницам, огорчаясь, в каком ужасном положении оказалась героиня романа, бросив своего бедного и доброго возлюбленного молодого человека ради богатого и злого старика.

Другой парикмахер (маленький и толстенький) бреет блестящей от солнца бритвой усики суховатой жердеобразной брюнетке южного происхождения. Оба цирюльника не жалеют мыла и пены. Мужчин в очереди к ним пока нет.

А в пустом кафе под открытым небом стоит наготове дюжина подтянутых гарсонов в белых фартуках и с салфетками такого же цвета, перекинутых через предплечья. Работы было пока мало. Ждали клиентов. Только за одним из столиков рассеянно и задумчиво сидела с чашкой кофе и небольшим круассаном на тарелке первая посетительница заведения – Джулия. Мармелад и масло оставались нетронутыми. Сахару в сахарнице не убавилось. Она не моргая смотрела в чашку и курила длинную египетскую папиросу. Но вот ее печальную задумчивость вмиг рассеяло появление Тома в белом фраке и с сигарой в крепких белых зубах. Его голубые глаза были продолжением неба. Приличное одеяние чуть раскрепостило его и придало смелости. Он будто стал сам собой.

– Как вы меня находите, Джулия? Доброе утро!

– Таким я вас и представляла, когда увидела вчера. То есть представляла во фраке, когда на вас была одежда рабочего, а на лице черная повязка. Я вас раскусила уже вчера. Вы не простой. Ваша интеллигентность бросается в глаза. Да, глаза… Вот вы и без повязки, и мне нравится цвет ваших глаз. Скоро привезут моего мужа, останьтесь с нами пить кофе. Я хочу вас познакомить. Думаю вы подружитесь.

– Я помню наш разговор, но может быть с этим не стоит спешить, я несколько волнуюсь, – промямлил Том, успевший подзабыть почему на нем фрак и теперь вынужденный расплачиваться за всю эту роскошь. Эйфорию сняло как рукой.

– Нет, нет. Хотя он человек военный, но я думаю достаточно сдержанный и даже спокойный. Ничего не бойтесь. Я с вами.

– Ну, не знаю… Прошу прощения за вчерашнее, если что-то было не так.

– О, у меня нет на вас зла. Вы же пытались мне помочь. Я просто слабая женщина, часто падаю в обморок. А, вот и мой муж.

Старушка-стюардесса, подрулив к столику Джулии, оставила сидящего на инвалидном кресле генерала, который пребывал в прекрасном игривом настроении и уж очень хотел в последнюю секунду постараться успеть ущипнуть стюардессу пониже спины, да прозевал момент. Старушка, вильнув тазом, упорхнула по делам. Генерал в короткий момент сделался грустным и безучастным ко всему. Джулия, положив ему руку на колено и глядя на Тома, стала их знакомить:

– Познакомься, это мистер Перфлит, мой новый приятель. Он помог мне вчера, когда я упала и потеряла сознание.

Генерал посмотрел на Тома, но увидев, что это не старуха, снова отвернулся и принялся зевать. Том, почувствовав некоторое облегчение от того, что в первую минуту знакомства ничего сверхъестественного не произошло, вежливо пробубнил:

– Очень приятно. Безумно рад с вами познакомиться.

Он хотел было еще добавить некую стандартную чушь, ну например, «Джулия много рассказывала о вас» или соврать хотя бы что-нибудь, но тут, к счастью, подошел гарсон и принес еще две чашки кофе. Джулия сразу не отпустила его, а тут же спросила:

– Простите, сэр, что у нас сегодня на обед?

– Утка. Жареная утка по-нормандски, мадам. Мы получили буквально несколько часов назад свежую дичь. Рекомендую, мадам.

Уловив явный французский акцент, Джулия поблагодарила гарсона по-французски

– Благодарю вас, мсье.

Повязав вокруг шеи супруга салфетку, Джулия принялась поить его с ложечки. Генерал с трудом разжимал свои губы, нехотя впуская горячий кофе себе в рот.

– Понимаете, Том, генерал последнее время стал несколько сдавать. Раньше мы путешествовали гораздо чаще. Теперь вот первый раз вырвались в Европу после длительного перерыва. Я думаю, полет через океан укрепит здоровье моего мужа. Последнее время он принимает много лекарств, неважно себя чувствует. Ой, дорогой, тебе же пора принимать таблетки, которые прописал доктор.

Достав из пачки каких-то таблеток на букву V, она с большим трудом втиснула их по очереди генералу в рот, чтобы лекарства оказались по ту сторону зубного протеза супруга. Голова генерала металась, но Джулия проделало все ловко. Том решил, что пора как-то продолжить разговор и попробовал побороть свое напряжение и смущение, короче взять инициативу в руки.

– Простите, господин генерал, а какими вы командуете войсками?

Джулия тут же ответила за генерала, который насторожился, увидев на одной из медалей своего мундира муху, решившуюся, видимо, тоже оставить город Нью-Йорк и поискать счастья в далекой Европе (а зря – в родном Нью-Йорке грязи было как раз больше, чем во всей Ирландии).

– Сухопутными. Боже, жизнь военного человека это не сахар. Я думаю, вы можете себе представить. Вот вы говорите, генеральша. Мол муж на военной службе, а жена пьет шампанское и меняет наряды. Скажите еще – любовников. Так? Вы что же думаете, женам генералов как-то легче живется, чем другим?

– Да нет, что вы, я вовсе так не думаю…

– Господи, сколько я всего натерпелась. Куда только судьба не забрасывала. И все с ним. Потом эти бесконечные свадьбы, куда приглашают последнее время мужа. Зачем вы об этом? Давайте лучше пойдем прогуляемся. Ведь такая чудная погода, ни облачка.

Оставив гарсону несколько серебристых монеток, которые от солнца превратились в золотые, Джулия первая поднялась с места, чтобы отправиться на прогулку.

Когда, инвалидное кресло сдвинулось с места, произошла очередная неприятность у генерала. Муха, которая сойдя с медали перебралась теперь на серебряный крест, висящий на правой стороне щуплой груди генерала, наконец остановилась. Так, скорбно сидя на кресте, она некоторое время напоминала как бы спасителя всех грешных насекомых. Затем, однако, муха стала потирать свои лапки, как хирург, долго и тщательно моющий руки перед операцией (например, удаление аппендицита) или, может быть, как штангист, обрабатывающий свои ладони тальком перед тем, как решиться на спортивный подвиг. Это чрезвычайно заинтересовало генерала, и он уже собирался поймать насекомое, чтобы рассмотреть поближе, оторвать лапки, а заодно и крылышки и понаблюдать, как муха будет вести себя после этой хирургической (а для генерала может и военной) операции. Но Джулия взялась за спинку инвалидного кресла и, конечно, спугнула осторожную тварь, то есть как бы сняла с креста. Вот какое невезение. Муха взлетела, но осталась на Аэротанике. Настоящие мучения на кресте, смерть и воскресение обошли ее стороной. Видимо потому, что родилась эта тварь порочным мушиным зачатием.

Истерики, к счастью, не случилось, так как мимо нашей троицы проплыла одинокая старушка. Увидев морщинистую шею проковылявшей мимо старушенции, генерал тут же забыл про муху, заискрился и затрясся весь, будто сидел не на инвалидном кресле, а на электрическом стуле, как приговоренный за убийство, например неверной жены, преступник.

Джулия, обратив внимание на горящий взгляд генеральских глаз, легонько толкнула локтем Тома.

– Вот видите, что я говорила…

– Что же я должен делать?

– Как что?

– Ну, чтобы ваш муж заревновал.

– Ах, это… Ну, сделайте что-нибудь. Не падать же мне опять без сознания.

– Что вы имеете ввиду?

– Ваши поцелуи.

– Но я никогда вас не целовал, я уже объяснял вам.

– Не целовал, не целовал. Ну так поцелуйте…

Том от удивления и неожиданности вытаращил глаза так, что один из них (с алмазом) чуть не вывалился из орбиты.

– Как, прямо здесь, на глазах у вашего мужа?

– Но мы же договорились. Это для того, чтобы он хоть чуточку заревновал. Чтобы обратил внимание. А иначе, разве я пошла бы на это – целоваться с посторонним мужчиной? Или вы что, думаете, я такая?

– Нет, нет, что вы. У меня и в мыслях этого не промелькнуло.

– Тогда что ж вы стоите? Подойдите и поцелуйте.

Том очень осторожно, мелкими шажками приблизился к Джулии и быстро поцеловал ее в щеку. Лицо его было цвета пожарной лошади (иными словами – красное, как рак). Но не тут-то было. Прежде, чем Том успел отодвинуться, Джулия схватила его двумя руками за лацканы белого фрака, прижала к себе и впилась своим горячим ртом в его посиневшие от ужаса губы. Испуганные и выпученные глаза Тома, сделав круговое движение (даже протез двигался синхронно), нашли, наконец, генерала. Если бы Том увидел ревнивый, суровый и воинственно настроенный взгляд сидящего в инвалидном кресле мужа Джулии, то возможно провалился бы на месте с оторванными губами. К счастью этому не дано было случиться. Генерал сидел спокойно и ковырял кривым своим пальцем в носу. В процессе участвовала также маленькая генеральская голова, которая все время меняла свое положение так, чтобы пальчик проник в наиболее недоступные уголки носовой полости. Этим премудростям он научился еще в детстве. Прежде чем размазать по краю сиденья инвалидного кресла полученную из органа обоняния добычу, генерал некоторое время изучал, рассматривал, оценивал ее размеры, форму и консистенцию (даже пробовал на вкус), а затем отправлял палец обратно в нос за новой порцией. Этим занятием он компенсировал отсутствие в данный момент старушек, мух и оловянных солдатиков.

Получив свободу, Том все никак не мог отдышаться.

– Джулия… Джулия… Теперь я, наверно, не смогу спать, пить и есть. Даже утку по-нормандски. Кажется, еще немного и я начну летать.

– Бедный Том. Вы кажется совсем забыли, что начали летать уже вчера, и вы до сих пор в воздухе.

– Ой, да, конечно, совсем забыл. Тогда я хочу сказать, что еще немного и я поплыву.

– Вот, правильно. – Джулия на секунду о чем-то задумалась, а затем, оживившись, продолжила, – Том, а хотите я покажу вам, где можно плавать? Идемте.

– Если вы имеете ввиду бассейн, так это в той стороне.

– Нет, совсем другое. Идемте. Вон туда, где кабина пилотов. Там есть такое место… Идемте же скорее, я покажу.

Дойдя до нужного места, Джулия остановила коляску генерала и повела Тома за собой по небольшой белой лестнице наверх, где над застекленной кабиной пилотов находилась выдающаяся вперед маленькая палуба с решетчатым полом тотчас выше широченного иллюминатора кабины пилотов.

– Идите, Том, сюда, встаньте на самый край.

– Как, это же опасно.

– Бросьте, не бойтесь. Я рядом. Я буду держать вас. Закройте глаза. Вот так. А теперь плывите.

Том уже без всякого страха, по-детски улыбаясь, сначала постоял, держа впереди себя руки, будто приготовился нырнуть (даже чуть колени согнул), а затем вдруг совсем осмелел и поплыл. То есть стал грести руками так, будто оказался в теплых волнах самого синего и красивого из морей, которые только существуют там на планете Земля, а может и где-нибудь на Венере. Вряд ли на Марсе – слишком холодная планета. Хотя какие-то каналы вроде бы не так давно там обнаружили. Но знаете, какие там вонючие марсианские каналы могут сравниться с нашими чудными южными морями, типа Карибского или Средиземного.

Слушайте, какое совпадение (насчет Марса). Как раз минувшей ночью с крыши одного из небоскребов Нью-Йорка Оптимист и Скептик наблюдали в небольшой телескоп за различными звездными светилами и вели спор насчет каналов и всяких там марсиан, так как эта тема освещалась во вчерашней газете Х-Таймс.

– Нет, что ни говорите, а жизнь на Марсе точно есть. Ученые зря слов на ветер не бросают. Красивая планета.

– Ничего там нет, кроме грязи.

– Какая же грязь? Ведь планета-то красная. Все, что угодно, только не грязь.

– Значит красная грязь и на каждом углу.

– Так ведь каналы-то…

– И каналы с дерьмом.

– Нет уж, простите, не сами же собой они появились. Это ж какая цивилизация должна быть, представьте только. Вон их, каналов этих – целая сеть, даже в телескоп видны. Люди там покруче нас с вами – гораздо умней и красивей – неземной красоты. А уж чистоплотные…

И Оптимист мечтательно посмотрел на небо, мысленно паря в сторону красной чистенькой планеты.

– Уроды красные. Таких еще поискать надо, – вернул его на землю Скептик.

– Отчего же уроды-то? Ведь там цивилизация, как я не знаю… Наверно научились давно уже, каким образом людей, то есть марсиан своих, делать красивыми, омолаживать или… я не знаю… Нашли, уж я думаю, способ.

Размахивая руками Оптимист не заметил, что нечаянно задел за телескоп, который сдвинулся вниз и попал на освещенное в другом конце города окно другого Нью-Йоркского небоскреба. Когда сторонник теории жизни на Марсе в очередной раз заглянул в телескоп, чтобы окончательно убедиться на примере каналов Марса в том, что их марсианская цивилизация далеко ушла вперед от земной и научилась делать людей красивыми и добрыми, он увидел в трубе широченную, прыщаво-красную, страшную и глазастую морду марсианина, у которого рот был на лбу, а под носом на огромном подбородке не было ни одной даже маленькой дырочки или щелочки, только прыщи и морщины. На самом деле это было перевернутое лицо (скорее рожа) не марсианина, а обжоры, пьяницы и дебошира Девида Перри. Год назад он ограбил почтовую карету и не попался, а теперь потихоньку пропивал и проедал запрятанные в дымоход деньги, ничего не делал и сильно подурнел, выпивая каждый день по бутылке рому и в придачу дюжину кружек пива. Его страшной и красной физиономии боялись соседи, особенно дети, даже в нормальном – не перевернутом виде.

Говорят, нехорошо подглядывать. (Это мы не про Оптимиста с телескопом). Но если это получается случайно и непроизвольно, что же поделать? Та же петрушка вышла и с пилотами Аэротаника. Прямо над просторным иллюминатором их кабины, как козырек, висела та самая палуба-мостик с решетчатым металлическим полом, из под которого в поле зрение невольно попадало то пространство, которое Джулия, как и многие американские, европейские и другие, женщины не открывают так просто для обозрения. Это связано с какими-то культурными, религиозными и прочими традициями. В конце концов, это не так уж и плохо влияет на отношение мужчин к женщинам. Чем значительней недосягаемость заветной цели, тем больше чувств испытывает мужчина по отношению к противоположному полу, ощущая тайну, трепет и переживая множество других подобных состояний. Он испытывает блаженство даже от маленьких побед, когда приоткрываются секреты, спрятанные обычно за краем декольте, под подолом платья или юбки. Подобные чувства по всей видимости захватили на миг и всю команду Аэротаника, находящуюся под решетчатым мостиком. Не каждый день увидишь такие замечательные ножки и такие не менее замечательные панталончики с кружевами из непальского шелка. Вся команда с легким сердцебиением устремила взор на редкое видение. Про полет на некоторое время забыли. Это послужило причиной того, что летающее судно по вине пилотов (или Джулии) малость сошло с курса, тряхнув как следует пассажиров. От этой малости чуть не полетел вниз Том, но был удержан сильной, когда надо, рукой Джулии. Могло бы быть и хуже.