А в это время в полутемном, похожем на барак, помещении второго класса тоже кое-что происходило. Было много разного народу. Кто спал, кто закусывал, кто пил. Некоторые расположились прямо на полу. Было шумно, было дымно, не хватало света и свежего воздуха.

Но нас, конечно, интересует, как обстоят дела у Джеймса, на месте ли его глазной протез с драгоценной начинкой. А где же господин Гастлер? Так вот: оказывается они оба уже почти полчаса сидят в обнимку там в углу на нарах. Джеймс, понятно, не расстается со своим драгоценным напитком. Драгоценный камень тоже пока на месте. Пришлось напиться и Гастлеру, чтобы войти в доверие. Он сидел, прижавшись к Джеймсу, и с грустью думал, что ему делать дальше. Но пьяная его голова, глядя в голубые глаза будущего писателя, не могла даже сообразить, где лево, а где право, и вообще, каким вот образом, прямо сейчас, можно было бы вытрясти алмаз из этой потной красной башки. Ничего пока не придумав, он так и продолжал сидеть и слушать тот бред, который нес пьяный Джеймс. Гастлер все больше и больше напивался и постепенно забывал, почему оказался здесь в этом летящем бараке, освещенном двумя-тремя тусклыми лампочками, а также появившимися в пыльных окнах некоторыми небесными светилами. Звезды не стали почему-то большими, хотя Гастлер находился к ним гораздо ближе, чем те, кто остался там внизу.

А в ногах стоял все тот же деревянный ящик с виски. Некоторые бутылки были уже пустыми и очевидно со страхом желали добраться благополучно до земли, а не вылететь раньше времени за борт и разбиться о какой-нибудь там айсберг или навеки поселиться на дне черного океана. Бутылка ведь привыкла к человеку, как кошка или собака. Что ей делать в бездне, кому она там нужна? А здесь среди людей она нужнее. Можно смело сказать, что бутылка – друг человека. Ее можно снова наполнить какой-нибудь полезной жидкостью, и она будет опять на виду в магазине, в баре, на столе между хорошими людьми, помогая им раскрепоститься, раскрыть друг перед другом душу, как это делал в данный момент Джеймс:

– Ты понимаешь, когда ты подошел ко мне вот так просто и попросил автограф, ты мне сразу понравился. Я тебя, можно сказать, полюбил. Дай, я тебя поцелую. Вот так. И я подумал: вот он первый, будущий читатель моей книги «Жизнь одноглазого поэта». Мне не надо его представлять, какой он, молодой, старый, американец или ирландец. Вот он рядом. Я могу на него смотреть (смотрит своим глазом), могу потрогать (трогает), могу понюхать (ноздри его завибрировали от входящего воздуха, содержащего, видимо, какие-то молекулы Гастлера), могу пощипать (пощипал за щеку), а могу и за нос укусить.

При этом Джеймс неожиданно захватил капканом своих гнилых зубов нос Гастлера и вдруг все – отключился, замерев, как статуя. Только чуть захрапел. Наш гангстер от этой странной выходки протрезвел наполовину и тотчас завыл от боли:

– Отпустите, господин Гордон, отпустите, я вас прошу. А-а-а-а! Помогите!

Слезы брызгали из глаз Гастлера на все четыре стороны света. Но Джеймса будто парализовало. Он сопел, слюна выделялась на его жирной нижней губе и стекала жертве этой выходки на лицо, шею и дальше – прямо за шиворот. Челюсти же писателя держали нос будущего своего читателя мертвой схваткой, будто заржавели.

Вообще-то это может быть какая-нибудь разновидность эпилепсии или просто короткий сон (отдых). Надо же человеку, выпившему такое количество крепкой жидкости, немного вздремнуть, чтобы продолжить начатую беседу. Через некоторое время пришлось, однако, проснуться. А если человека (или, к примеру, медведя) разбудить раньше времени, то он вряд ли будет добрым, хоть и засыпал с мягкой улыбкой на устах. На крик прибежала неразлучная парочка полицейский-каторжник.

– В чем дело? Отпустите этого господина. Буду стрелять.

Джеймс приоткрыл один глаз (второй открывать было необязательно), покрутил им в разные стороны и зафиксировал свой моновзгляд на полицейском. Только после этого он, наконец, разжал тиски и демобилизовал нос Гастлера. Этот выдающийся орган можно было бы сразу показывать в цирке, в каком-нибудь ярком полосатом балаганчике; дети бы смеялись, а их смеху радовались бы взрослые. Но здесь рядом не было цирка. Не было и детей, были только взрослые. Они были серьезными, особенно представитель власти – полицейский.

– Так. Я вынужден вас изолировать от общества и посадить в камеру на все время полета.

Гастлер продвинулся в процессе отрезвления еще более основательно и мигом сообразил, какая катастрофа ожидает его, если Джеймс со своим драгоценным глазным протезом будет сидеть где-нибудь под замком, куда его, Гастлера, и близко не подпустят. Промелькнула, правда, хорошая идейка – что-нибудь натворить и пойти за ту же решетку вместе с безумным писателем, а там… Но тут вдруг заныл с новой силой опухший его нос, и желание оказаться с этим сумасшедшим в одной камере быстро сменилось воплем:

– Нет, нет, только не это! Господин полицейский, у меня нет претензий к этому джентльмену. Это простое недоразумение. Ради бога, простите его, мы вас не будем больше беспокоить.

С некоторым неудовольствием и неудовлетворением, очевидно профессиональным, полицейский-таки согласился оставить это дело без естественного своего продолжения в других, специально отведенных для таких случаев, местах. Звякнув цепочкой наручников, он дернул своего застывшего апатичного каторжника, который тяжело сдвинулся с места, будто пес, остановившийся понюхать обрызганную сучьей чьей-то мочой травку и тем самым задержавший спешащего по делам своего хозяина.

Если полицейский был просто строг, то Джеймс в эту минуту был в гневе.

– Так, гнида. Я тебе в любви признался, я тебе первый экземпляр книги хотел подписать, а ты, значит, полицией угрожать. Пошел вон отсюда, предатель. Чтоб я тебя больше не видел. Или, смотри, я тебе еще и не то откушу. И выплюну за борт.

– Господин Городон, это чистой воды недоразумение. Клянусь вам. Не звал я никакую полицию. Он сам пришел. То есть… они.

– Вон отсюда! Гнида! У меня была такое тяжелое детство, а эта сволочь… Где мой стакан?

Уходил Гастлер со слезами на глазах и с пустым стаканом в руке. Большим и указательным пальцами другой руки он все еще трогал и потирал свой распухший красный нос со следами гнилых зубов писателя Джеймса Гордона, который книгу пока еще не написал, но обдумывал, каким образом можно эту гадину вплести в сюжет. Ведь понадобятся и отрицательные герои тоже. Гастлер же, шокированный неудачей, стал даже молиться богу. Он всегда становился религиозным, когда какое-нибудь ограбление не удавалось или случалось еще что-нибудь подобное. А иной раз он молился господу богу по всяким пустякам. Ну например, просил, чтобы в сейфе, который необходимо было ограбить, оказались нужные ему суммы (аккуратные пачки) денег, миллионы зеленых бумажек, а не какие-то так называемые ценные бумаги, с которыми приходилось напрягать мозги, разбираться, что с ними делать, действительно ценные они или нет. Вот и сейчас он был в ногах у господа:

– Господи, боженька мой, ведь был же я у цели. За что же ты меня подвергаешь таким испытаниям? Облегчи труд мой нелегкий, награди его щедро – например, глазным протезиком с алмазной сердцевинкой, похожей на слезинку ангела твоего. Господи!