Я плеснула в лицо холодной водой и подняла глаза на своё отражение.

Из зеркала на меня смотрела бледная, взлохмаченная девица в чужом халате. Под глазами — следы вчерашней туши. До конца не смыла пока принимала душ. Волосы торчат в разные стороны. Но взгляд — живой, ясный, даже слишком. Я выспалась. Впервые за долгое время — по-настоящему выспалась.

Я пригладила волосы, умылась ещё раз, для верности, и почистила зубы пальцем с пастой из тюбика, который кто-то заботливо оставил на полке. Зубная щётка в упаковке всё ещё лежала там же — но вскрывать её я не стала. Почему-то.

А потом до меня добрался запах.

Кофе. Бекон. Что-то сладкое — кажется, оладьи. Или круассаны. Или и то, и другое. Запах был густой, наглый, он просачивался сквозь щели в двери, струился по коридору и требовал, чтобы я немедленно спустилась вниз.

Желудок жалобно заныл.

Снизу донёсся грохот и следом — голоса.

—...нет, я серьёзно, если ты положишь в тесто корицу, она, может, заговорит! Это же наука! — Эян. Громкий, жизнерадостный, как будто уже выпил три чашки кофе, хотя, судя по звону посуды, он ещё даже не начинал.

— Эян, это не наука. Это твоя фантазия. И убери лопатку от Хасана, он ещё не пил кофе. — Саймон. Усталый, но терпеливый. Видимо, исполняет роль голоса разума с самого утра.

— Я тебя этой лопаткой сейчас... — Хасан. Низко, угрожающе, но без настоящей злости. Скорее, ритуально. Как лев, который лениво рычит на шакала, чтобы знал своё место.

Звук возни. Глухой стук — кажется, Эян всё-таки получил лопаткой по голове. Смех. Звон посуды.

Обычное утро. В доме, где меня держат против воли. Или… Не совсем.

Я ещё постояла глядя в зеркало и прислушалась к себе. Словесный понос пока что сидел тихо, свернувшись клубочком где-то глубоко внутри. Можно выдохнуть. Пока что. После хорошего сна я всегда лучше контролирую... ну, себя.

Как же хочется жрать.

Эта мысль — простая, честная, животная — придала сил. Я улыбнулась, потянулась, поправила халат и вышла в коридор.

Внизу продолжалась возня. Кажется, Хасан и Эян спорили о чём-то, пока Саймон выполнял роль дипломата. Я спускалась по лестнице — всё так же босая, всё так же в халате Хасана, — и на полпути остановилась, заглядывая в кухню.

Картина маслом.

Эян стоял с лопаткой наперевес — явно только что отбивался ею от Хасана. Сам Хасан сидел за столом с перекошенным лицом и тёмными кругами под глазами. Видимо, холодный душ не помог уснуть, и теперь он компенсировал недосып убийственной аурой. Саймон застыл между ними с туркой кофе в одной руке и тостом в другой — воплощение нейтралитета.

Они заметили меня одновременно. Замерли.

— О! — Эян расцвёл улыбкой, мгновенно забывая про войну с Хасаном. — Ангел проснулась! Садись давай! У нас оладьи, тосты, яйца пашот, авокадо, бекон, кофе, чай и ещё что-то Саймон колдует. Я не знаю, что ты любишь, поэтому мы приготовили всё. Вообще всё.

Он обвёл стол широким жестом фокусника.

Стол действительно ломился. Еды хватило бы на роту солдат. Или на одну голодную меня. Оладьи — пышные, золотистые, политые чем-то похожим на кленовый сироп. Тосты — хрустящие, с маслом. Яйца пашот в маленьких мисочках. Авокадо, нарезанное веером. Бекон — горой. Кофе в турке, чай в заварнике, сливки, сахар, круассаны в корзинке, накрытой полотенцем. И в центре стола — три баночки того самого шоколадного мусса. Видимо, за ночь они пополнили запасы.

Саймон поставил передо мной чашку кофе — чёрный, без сахара, но рядом поставил сливки и сахарницу.

— Доброе утро. Как спалось?

Хасан ничего не сказал. Просто сел напротив меня и уставился исподлобья. Под глазами залегли тени — глубокие, как овраги. Взгляд всё такой же острый. Он помнил вчерашнее. Каждую секунду.

Эян плюхнул передо мной тарелку с горой оладий, полил их сиропом и пододвинул ближе.

— Ешь. И не вздумай молча кивать. Я вчера чуть не чокнулся от твоих кивков. Мне всю ночь снились твои глаза и этот чёртов мусс. Я не выспался. Ты должна компенсировать мне это хоть парой слов. Или хотя бы звуком. Мычи, что ли. Хрюкни. Я не гордый.

Он сел рядом и подпёр щёку, готовый ловить каждый мой жест.

Хрюкнуть? Мило. Но это было бы слишком предсказуемо. Я посмотрела на него — невинно, очаровательно, — набрала в грудь воздуха и произнесла ласковое, протяжное:

— Мя-я-яу.

Эян застыл. Лопатка выскользнула из его пальцев и с грохотом упала на пол. Он даже не заметил.

— Она сказала «мяу»... — его голос сорвался на благоговейный шёпот. — Она, блять, сказала «мяу»...

Саймон, который как раз подносил чашку ко рту, замер на полпути. Его бровь поползла вверх. Он медленно перевёл взгляд на Хасана.

Хасан не ответил на его взгляд. Хасан просто смотрел на меня. Его глаза — два тёмных омута, в которых происходило что-то неописуемое.

— Она сказала «мяу», — произнёс он медленно, будто пробуя слова на вкус. — После того как её попросили хрюкнуть. Она специально делает всё не так, как мы ожидаем.

— Это уже закономерность. — Саймон отпил кофе, и я заметила, как уголки его губ подрагивают — он изо всех сил пытался сохранить серьёзное лицо. — Мы говорим «стой» — она бежит. Мы ждём страха — она молчит и ест мусс. Мы просим хрюкнуть — она говорит «мяу». По-моему, джентльмены, мы похитили хаос в чистом виде.

Эян подобрал лопатку с пола, но даже не подумал возвращаться к плите. Он сел на стул рядом со мной и уставился на меня с каким-то щенячьим восторгом, как на чудо природы.

— Слушай, а ты можешь ещё что-нибудь сказать? Ну там «гав», «му»? Или, не знаю, «кукареку»? У меня коллекция. Я записываю.

— Коллекция чего? — усмехнулся Саймон. — Звуков, которые издают похищенные девушки?

— Это научный интерес! — возмутился Эян. — Она уникальный экземпляр! Она сказала мне «мяу», и я теперь вообще ничего не понимаю. Я должен изучить этот феномен.

Пока они препирались, я спокойно поглощала оладьи. Потом перешла на тосты. Потом на яйца пашот — желток растёкся по тарелке, и я макала в него хлеб. Авокадо, бекон — всё, что попадалось под руку, отправлялось в рот. Еды на столе становилось заметно меньше. Моя миниатюрная фигура и зверский аппетит действительно не вязались друг с другом.

Хасан вдруг пододвинул ко мне свою тарелку — он к ней даже не притронулся.

— Ешь, — сказал он коротко, без эмоций. — Я не голоден.

Это прозвучало почти как приказ. Но в его глазах была та самая одержимая сосредоточенность, что и вчера ночью. Он всё ещё не понимал меня. И это сводило его с ума.

Я очаровательно улыбнулась и забрала тарелку. А что? Хотите милого ангела — кормите. Лучше надо жертв выбирать. Или хотя бы изучать их предпочтения до похищения.

Хасан моргнул. Медленно. Как человек, который только что осознал фундаментальную истину мироздания.

— Она забрала мою тарелку, — сказал он в пространство, ни к кому конкретно. — Улыбнулась. И продолжает есть.

— Я же говорил! — Эян ржал в голос, хлопая ладонью по столу так, что чашки подпрыгивали. — Говорил! Лучшая жертва в истории! Она нас тут всех перевоспитает, дайте срок! Мы через неделю станем веганами и будем вязать свитера!

— Вообще-то, Эян прав, — Саймон прятал улыбку за чашкой кофе, но глаза выдавали — ему было откровенно смешно. — Если подумать логически: мы хотели похитить кого-то для развлечения. Мы и развлекаемся. Причём весьма интенсивно. Только вопрос — кто кого похитил?

Он посмотрел на меня поверх чашки с откровенным любопытством исследователя.

— Ты ведь это специально, да? Ты не немая. Ты просто... стратег. Молчаливый, очаровательный стратег, который за один вечер заставил Хасана психовать, Эяна — краснеть, а меня — сомневаться в реальности происходящего. И всё это без единого слова. Кроме «мяу».

Эян пододвинул ко мне корзинку с круассанами, которую до этого держал в резерве.

— На, ангел. Тут ещё круассаны с шоколадом. Я их прятал, но ты заслужила. И вот ещё мёд. И варенье. И... хочешь, я ещё бекон пожарю?

Хасан молча встал из-за стола, подошёл к холодильнику, достал упаковку бекона и молча протянул Эяну. Тот застыл с открытым ртом.

— Хасан? Ты? Добровольно отдаёшь бекон?

Хасан сел обратно, скрестил руки на груди. На меня он не смотрел — но явно всё видел боковым зрением.

— Она голодная. Корми. Не тупи.

Эян и Саймон переглянулись. Это был исторический момент. Хасан, который никому и никогда не отдавал свою еду — ни в детстве, ни сейчас, — добровольно пожертвовал беконом. Сразу после своего завтрака. Ради молчаливой девушки, которую они похитили вчера вечером.

— По-моему, наш старший брат влип, — прошептал Эян, наклоняясь к Саймону. — Сильно влип.

— По-моему, мы все влипли, — так же шёпотом ответил Саймон. — Просто он пока единственный, кто это осознал. Хотя ты первый это понял ещё ночью.

А при виде круассанов с шоколадом мои глаза загорелись. Я даже забыла, что меня похитили. Это какой-то гастрономический рай. Серьёзно, если бы все похищения были такими, я бы, может, и не пряталась по тёмным переулкам.

Эян заметил этот блеск в моих глазах — тот самый, который превращал ангела в голодного котёнка при виде лакомства. Он замер с круассаном в руке, потом медленно, почти торжественно положил его на мою тарелку.

— Смотрите, — сказал он тихо, с религиозным трепетом. — У неё глаза загорелись. Из-за круассана. Я сейчас заплачу. Это самое искреннее, что я видел в жизни.

— Забудь про похищение, — Саймон отставил кофе и наблюдал за мной с тёплой, почти нежной улыбкой. — Мы теперь — ресторан с круглосуточной доставкой. И шеф-повар Эян, который готов на всё ради твоего довольного лица.

Я вгрызлась в круассан. Шоколад внутри был ещё тёплый, тягучий. Слоёное тесто хрустело, крошки летели на стол, на халат, на всё вокруг. Я жмурилась от удовольствия. Рай. Настоящий рай.

— Мы похитили девушку, — мрачно констатировал Хасан, но без злости — просто как факт. — Она сидит за нашим столом в моём халате и жмурится от круассана. Конец.

Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и уставился в потолок, будто ища там ответы на вопросы мироздания. Ответов не было. Была только я, хрустящая круассаном, и два его брата, которые окончательно потеряли волю.

Эян пододвинул ко мне ещё один круассан — уже заранее, не дожидаясь, пока я доем первый.

— Слушай, а давай ты у нас останешься? Ну, не как жертва. А как... как... ну не знаю. Как ангел-хранитель. Или как хозяйка. Или как та, ради кого мы каждое утро будем печь круассаны и жарить бекон. А? Что скажешь?

Он смотрел на меня с надеждой. Саймон за его спиной качал головой, но улыбался. Хасан всё ещё сверлил взглядом потолок, но его пальцы чуть заметно барабанили по столу — признак того, что он слушает. Очень внимательно слушает.

Ой, мальчики. Я бы, может, и с удовольствием осталась — тут так кормят, что я готова пересмотреть свои жизненные приоритеты. Но есть одна проблема. Маленькая такая проблема. Я не смогу молчать вечно. А когда я начну говорить... ну, вы начнёте беситься. Все начинают. Мама говорила: «Таня, у тебя словесный понос». Папа уходил в гараж. Подруги переставали звонить после третьего монолога. Я не обижаюсь — я понимаю. Я утомляю. Я перескакиваю с темы на тему, как белка по веткам. Я не могу вовремя заткнуться. Это медицинский факт, почти диагноз.

Поэтому — молчим. Хлопаем ресницами. И наслаждаемся, пока кормят.

Я дожевала круассан, запила кофе и подняла на Эяна свои ангельские глаза. Медленно, очаровательно хлопнула ресницами — раз, другой. Потом улыбнулась — мягко, невинно — и просто кивнула на кофейник.

Долить кофе. Жест, понятный без слов.

— Она кивнула! — Эян схватил кофейник, долил мне кофе, плеснул сливок — уже знал, что я пью с ними, видел как я их добавляю. — Она улыбнулась! Она промолчала! Я опять ничего не понял, но мне опять хорошо. Что со мной происходит? Саймон, ты психолог, объясни.

— Классическая проекция, — Саймон задумчиво помешивал свой кофе. — Ты проецируешь на неё всё, что хочешь увидеть. Она молчит — ты додумываешь. Она улыбается — ты таешь. Это идеальный механизм. Она ничего не делает, а ты уже готов печь ей круассаны до старости.

— Ничего не делает?! — возмутился Эян. — Она «мяу» сказала! И глазами вон как хлопает! Это... это... это искусство!

— Она сказала «мяу», — внезапно заговорил Хасан, глядя на меня в упор. Его голос был низким, медленным, как раскаты далёкого грома. — И кивнула. И улыбнулась. И съела наш завтрак. И надела мой халат. И уснула в нашей постели. И ни разу не испугалась. Я всё думаю: она святая? Или просто играет с нами? Или... ей настолько плевать, что даже не интересно бояться?

Он наклонился вперёд, положил локти на стол. Его глаза — тёмные, тяжёлые — впились в мои.

— Ты ведь не немая. Ты сказала «мяу». Значит, можешь говорить. И когда мы дорогу спрашивали. И в переулке ты говорила. И в комнате когда была одна. Почему же ты сейчас молчишь? Что случится, если ты заговоришь? Ну, ангел? Что случится?

Эян и Саймон затихли. Вопрос повис в воздухе, плотный, как дым.

Я держала круассан в руке и смотрела на Хасана своими невинными глазами. Если бы он только знал. Если бы они только знали, какой словесный шторм сейчас бушует за этими хлопающими ресницами. Если бы я открыла рот, я бы рассказала ему: о том, что его глаза действительно красивые, тёмные, как кофе без молока, — кстати, о кофе, вы знали, что в Эфиопии кофе появился благодаря козам, которые нажрались ягод и начали скакать, — а у вас тут козы есть? — нет, наверное, какой-то глухой лес, одни еноты, — ой, я люблю енотов, у них такие лапки...

Держаться. Держаться.

Я надула губки. Обиженно. Очаровательно. Так, как умела только я.

Эффект был мгновенным.

— Всё! — Эян схватился за сердце, как подстреленный. — Я мёртв. Она надула губки. Хасан, ты её обидел. Зачем ты её обидел? Она же ангел! Ангелы не должны дуться! Это... это... это преступление против человечности!

Он вскочил со стула и начал метаться по кухне, явно не зная, куда деть руки.

— И правда, брат, — Саймон укоризненно посмотрел на Хасана. — Ты слишком давишь. Дай ей время. Может, у неё есть причины не говорить. Может, ей нужно нас сначала узнать получше. Мы ведь её только вчера похитили, если ты забыл.

Хасан откинулся на спинку стула. На его лице отразилась сложная гамма эмоций: раздражение, вина, растерянность — и снова раздражение.

— Я не давил. Я просто спросил.

— Ты спросил своим голосом «я-вчера-держал-её-у-стены-и-угрожал»! — Эян ткнул в него пальцем. — У тебя даже «доброе утро» звучит как допрос! Конечно, она надулась!

Хасан перевёл взгляд на меня. Я всё ещё сидела с надутыми губками и невинными глазами. Круассан замер на полпути ко рту. Картина вселенской несправедливости.

Он выдохнул. Долго. Медленно. Провёл ладонью по лицу.

— Ладно, — сказал он неохотно, сквозь зубы, глядя куда-то в сторону. — Прости.

Пауза. Эян замер на месте с открытым ртом. Саймон медленно опустил чашку на стол.

— Он извинился, — выдохнул Эян потрясённым шёпотом. — Хасан извинился. Я думал, я умру раньше, чем услышу это. Запишите дату и время. Это исторический момент.

— Заткнись, Эян, — рявкнул Хасан, но без настоящей злости — скорее, защищаясь. — И дай ей ещё круассан. У неё губы всё ещё надутые. Это... невыносимо.

Саймон молча пододвинул ко мне банку с шоколадной пастой и ложечку. Мол, держи, ангел. Мы всё поняли. Мы больше не будем.

Я улыбнулась. Да, жрачкой меня могут подкупить даже похитители. Печальный факт моей биографии.

Хасан выдохнул — я увидела, как его плечи опустились, будто с них сняли невидимый груз. Он всё ещё хмурился, но в глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение. Улыбнулась. Не злится. Можно жить дальше.

— Так, — Эян плюхнулся на стул рядом со мной и пододвинул всё, что осталось на столе. — Значит, план на будущее: когда ты дуешься — мы кормим. Когда улыбаешься — мы тоже кормим. Когда говоришь «мяу» — мы кормим особенно щедро. Я уловил систему. Я умный.

— Ты только что вывел систему, по которой ты — кормовой автомат для похищенной девушки, — сухо заметил Саймон, но с искоркой. — Поздравляю. Ты эволюционировал из похитителя в дворецкого.

— И горжусь этим! — Эян ни капли не смутился. — Знаешь, сколько парней мечтают кормить красивую молчаливую девушку, которая говорит «мяу» и хлопает ресницами? Да за ней очередь выстроится! А она тут, с нами. Нам повезло.

Хасан молча подвинул ко мне сахарницу — я даже не просила, но он заметил, что я сыпанула сахар в кофе. Его способ извиняться: не словами, а действиями. Заметить. Подать. Позаботиться.

Я доела третий круассан, допила кофе и откинулась на спинку стула. Сытая. Довольная. В тёплом халате. Трое мужчин смотрели на меня с разной степенью обожания, растерянности и одержимости.

За окном — солнце. Лес шумит. Где-то поют птицы. Утро перевалило за полдень, хотя кажется, что прошла целая вечность с того момента, как я проснулась.

Саймон поднялся из-за стола и начал собирать посуду. Эян всё ещё сидел, подперев щёку, и смотрел на меня с мечтательной улыбкой. Хасан... Хасан просто смотрел. Его взгляд стал другим — менее агрессивным, но более глубоким. Как будто он перестал пытаться меня понять и начал просто принимать. Как стихийное бедствие. Или как погоду.

— Кстати, — вдруг сказал Эян, нарушая тишину. — Ты так и не сказала, как тебя зовут. А мы тут уже строим планы на совместную старость. Это как-то неправильно. Может, ты всё-таки шепнёшь? Ну хоть первую букву? Я угадаю. «А»? «М»? «Т»?

Я посмотрела на него. Потом на Саймона. Потом на Хасана. Все трое замерли в ожидании.

Я медленно подняла руку и показала один палец. Подождите.

Потом встала, подошла к столу, где лежал блокнот для списка покупок, взяла ручку. Все трое следили за каждым моим движением, как коты за лазерной указкой.

Я аккуратно вывела на бумаге: «Таня».

И протянула блокнот Эяну.

— Та-ня, — прочитал он по слогам, будто это было священное писание. — Таня. Её зовут Таня. У неё есть имя. Она написала его. Сама. Добровольно.

Он прижал блокнот к груди.

— Я сохраню этот листок. Я повешу его в рамку. Это будет наша семейная реликвия.

Саймон заглянул через его плечо, прочитал и кивнул:

— Таня. Хорошо. Приятно познакомиться официально, Таня. Я Саймон. Этого с блокнотом ты знаешь. А мрачный тип напротив — Хасан. Он больше не будет тебя пугать. Наверное. — зачем-то снова представил всех он. Кажется, у них совсем мозги отшибло. Ну ещё бы. Они явно не были готовы к моей ангельской атаке.

Хасан ничего не сказал. Он просто смотрел на меня — и в его глазах, где раньше были только подозрение и голод, теперь появилось что-то ещё. Что-то тёплое. Что-то похожее на... облегчение?

— Таня, — произнёс он тихо, будто пробуя имя на вкус. — Таня.

И этого было достаточно.

Я улыбнулась и забрала со стола последний круассан. Ну а что? Стресс ещё не весь заела. А словесный понос пока спит. И пусть спит как можно дольше.

Где-то в груди кольнуло: когда-нибудь я всё равно заговорю. И тогда они узнают, что ангел — это просто голодная дура с недержанием речи.

За окном светило солнце, лес шумел, птицы орали. И где-то глубоко в груди теплилось странное, неуместное чувство. Кажется, мне здесь уже почти нравилось.

И это пугало больше, чем само похищение.