Когда Джавед вцепился душману в горло, оба они упали на пол. Захир хрипел, как только пальцы принялись сжиматься у него на горле. Его связанные руки беспомощно дёргались где-то внизу. Он пытался оттолкнуться, вывернуться, но Джавед был сверху и давил всем телом.

Джавед чувствовал, как под его пальцами бьётся жилка на шее врага. Чувствовал, как хрип становится тише. Он хотел, чтобы этот хрип замолчал навсегда.

Кто-то закричал. Лекарь, кажется. Или, может быть, шурави. Джавед этого не понял. Да и не разбирал слов, потому ему было всё равно.

Сейчас Джавед слышал только одно — голос своего брата Сабира — тот смеялся где-то очень далеко, как смеялся в детстве, когда они бегали играть в лес.

Сабир всегда смеялся громче всех.

Чьи-то руки схватили Джаведа за плечи. Рванули назад. Джавед зарычал, попытался вырваться, но его держали крепко. Один шурави — тот, что хромал, — обхватил его сзади, отрывая от душмана. Второй — молодой, похожий на Дагдара как отражение в воде, — перехватил его руки и быстрым, на удивление сильным движением заломил за спину.

Джавед рванулся. Ноги заскребли по глиняному полу. Он кричал на дари — сам не понимая, какие именно слова вырываются у него изо рта. Может, то были проклятия. А может — имя брата.

Его оттащили в другую комнату, прижали лицом к полу. Холодная глина принялась неприятно царапать щёку. Он дёрнулся ещё раз, но шурави держали крепко. Один навалился коленом на спину. Второй сжал запястья так, что хрустнуло.

Один из шурави принялся на него кричать.

Джавед не понимал слов, но смысл уловил. Он перестал вырываться. Стал просто лежать, прижатый к полу. Дышал он тяжело, с усилием стараясь втянуть воздух в сжатые лёгкие. Сердце колотилось где-то в горле. Во рту был вкус пыли и соли. Он смотрел в стену перед собой и видел там лицо брата. Сабир улыбался. Сабир всегда улыбался.

Душман за его спиной кашлял и хрипел. Лекарь что-то быстро бормотал — кажется, ругал Джаведа. Или Захира. Или обоих сразу.

Джавед не слушал.

Он смотрел в стену и думал о том, что только что был в полуминуте от мести. Один удар сердца — и он убил бы этого пса. Но ему не дали. И теперь он лежал на полу, как животное, а его брат был мёртв, и ничего уже нельзя было изменить.

Джавед закрыл глаза. Он больше не хотел никого убивать. Он просто хотел, чтобы Сабир был жив. Но Сабира не было. И уже никогда не будет.

* * *

Мы с Хаджи быстро шли к дому лекаря, и чем ближе мы подходили, тем громче становились голоса.

Со двора доносились возбуждённые крики на дари. Кто-то зло спорил, кто-то пытался перекричать остальных. Хаджи шагал рядом и мрачнел с каждым шагом.

Пять минут назад, когда мы были у дувала, к нам прибежал лекарь.

Абдул-Хаким был бледен, его лоб блестел от пота, а руки нервно теребили край чапана. Он заговорил быстро, сбивчиво, глотая слова. Тогда я остановил его жестом и попросил говорить спокойнее. Он перевёл дыхание и рассказал, что Джавед напал на пленного. Бросился на него с голыми руками, пытался задушить. Горохов и Саша едва успели оттащить его. Сейчас Джаведа держат во дворе, а его люди скандалят с охраной.

Тогда я заглянул в глаза лекарю. В них стояли замешательство и вина. Он не понимал, что происходит. Не понимал, потому что сам сегодня утром, по моей просьбе пошёл к Джаведу под предлогом необходимой помощи и ненароком обмолвился с ним о том, кого именно держат в его доме.

Как я и ожидал — его слова стали последней каплей для Джаведа. Вынудили порывистого юнца действовать.

Хаджи слушал лекаря молча. Его лицо стало каменным. И когда Абдул-Хаким закончил, мы немедленно отправились к его дому.

Когда мы вошли во двор, картина была именно такой, какую я ожидал. Горохов и Саша стояли по бокам от Джаведа, держа его за руки. Джавед не сопротивлялся, но вид у него был дикий: волосы растрёпаны, глаза красные, на скуле наливалась ссадина — видимо, приложился о пол, когда его скручивали. Двое его афганцев стояли у забора и что-то громко кричали, размахивая руками. На них наседали Ковалёв и Седых — без оружия, но с таким видом, что лучше не лезть.

— Товарищ прапорщик, — выдохнул Горохов, заметив меня. — Этот придурок на пленного кинулся! Чуть не задушил, гад. Мы его еле оттащили!

— Вижу. Пленный жив?

— Жив. Хаким его осмотрел, — сказал Саша напряжённо. — Горло цело, только хрипит. Но придушил он его знатно.

— Хорошо.

Я обвёл взглядом двор. Джавед стоял, опустив голову, и тяжело дышал. Его люди продолжали спорить, но уже тише. Хаджи молчал.

— Что с ним делать? — спросил Горохов. — Связать? Посадить куда-нибудь?

Я посмотрел на Джаведа. Он поднял голову и встретил мой взгляд. В его глазах была не злость, но пустота. Такая глубокая, будто он только что потерял что-то очень важное и теперь не знает, куда ему идти.

— Отпустите его, — приказал я.

Горохов нахмурился. Саша удивлённо глянул на меня. Даже лекарь, стоявший рядом, открыл рот, чтобы возразить.

— Товарищ прапорщик…

— Отпустить, — строже приказал я.

Горохов помедлил, потом отпустил плечо Джаведа. Саша разжал пальцы. Джавед расправил плечи, но не сделал ни шага. Он стоял и смотрел на меня.

Я повернулся к лекарю.

— Переведи ему. Я хочу поговорить. С глазу на глаз.

Абдул-Хаким нервно сглотнул и перевёл. Джавед нахмурился. Одарил сначала лекаря, потом меня непонимающим взглядом. Но уходить он, по всей видимости, не спешил. Оно и понятно — парень пребывал в полнейшей растерянности.

И тут вмешался Хаджи.

— Я сам с ним поговорю, — сказал он, шагнув вперёд. — Я знаю его. Я смогу…

— Нет, — перебил я.

Хаджи замер. Его глаза сузились.

— Ты не понимаешь, Дагдар. Он пуштун. Он не станет слушать чужака. Его отец — мой старый друг. Я знаю, что ему сказать.

— И обязательно скажешь, — я слегка обернулся и глянул на Хаджи. — Но позже. Сперва с ним поговорю я.

Хаджи сжал зубы. Желваки заходили под скулами.

— Ты не можешь… Ты сделаешь только хуже…

— Всё будет нормально, Хаджи, — улыбнулся я. — Просто доверься.

Хаджи мрачно нахмурился. Глянул на меня, поджав губы. А потом просто отвернулся.

* * *

Хаджи стоял во дворе и смотрел на дверь. Солнце медленно опускалось к горам, и главная дневная жара мало-помалу шла на спад.

А из дома лекаря, тем временем, не доносилось ни звука. Это заставляло Хаджи нервничать. Если бы там кричали, если бы Джавед снова сорвался, Хаджи хотя бы понимал, что делать. Но тишина означала, что разговор идёт как надо. И Хаджи не понимал, о чём Дагдар может говорить с молодым порывистым пуштуном.

Они говорили долго. С момента, как Селихов и Джавед зашли внутрь, прошло не менее двадцати минут. Один раз Хаджи не выдержал и зашёл внутрь. Он нашёл там Селихова, напуганного лекаря и совершенно разбитого Джаведа.

В тот раз Селихов вежливо попросил Хаджи выйти. Пришлось подчиниться.

Рядом с Хаджи переминались с ноги на ногу его люди. Фарука среди них не было — старик всё ещё сидел в лесу с Надиром, и это было к лучшему. Фарук умел задавать вопросы, на которые Хаджи не хотел отвечать. Остальные молчали. Ждали.

Прошло ещё минут десять. Может, пятнадцать. Хаджи уже начал подумывать о том, чтобы снова войти внутрь, когда дверь наконец открылась.

Джавед вышел на порог. Он был мрачен, как грозовая туча. Его лицо, ещё недавно искажённое яростью, теперь казалось вырезанным из камня — ни одной эмоции, только холод. Он не смотрел по сторонам. Просто шагнул во двор и направился к калитке.

Хаджи двинулся ему наперерез.

— Джавед! — окликнул он. — Подожди!

Парень не остановился.

— Джавед, я сказал — подожди!

Хаджи схватил его за плечо. Джавед резко обернулся и сбросил его руку. Взгляд у него был злой, но не такой, как раньше. Светился он не горячей, а холодной злостью. Злостью человека, который что-то для себя решил.

— Что он тебе сказал? — спросил Хаджи.

Джавед не ответил. Он смотрел куда-то мимо Хаджи, в сторону дороги, ведущей прочь из кишлака.

— Что сказал тебе Дагдар? — повторил Хаджи, уже громче.

— Не важно.

— Это очень важно, — Хаджи покачал головой. — О чём вы говорили. Я должен…

— Я ухожу, — перебил его Джавед.

Хаджи замер.

— Что?

— Я ухожу из кишлака. И все, кто захочет, уйдут со мной.

— Куда? — Хаджи нахмурился. — К Карим-Паше?

— Не твоё дело.

— Да как ты смеешь… — зло качнул бородой Хаджи, — как ты смеешь говорить со мной таким тоном, мальчишка. Ты…

— Время разговоров прошло, — решительно ответил Джавед. — Как и моё терпение.

Хаджи почувствовал, как внутри у него всё похолодело. Он знал Джаведа с детства. Знал его брата Сабира. Знал их отца. Этот парень был горячим, порывистым, но никогда не был трусом. А теперь он говорил об уходе — и в его голосе не было ни колебаний, ни сомнений.

— Ты не можешь уйти, — сказал Хаджи. — Твой отец здесь. Твой дом здесь. Ты бросаешь всё?

Джавед усмехнулся. Криво и очень горько.

— Мой дом? Мой дом был там, где был мой брат. Теперь его нет. И дома нет.

— Твой отец…

— Мой отец — старик, — перебил его Джавед. — Он всё равно не воин. Ему будет лучше, если я уйду. По крайней мере, он не увидит, как я умираю за шурави.

— Ты не умрёшь за шурави! Ты будешь защищать кишлак! Свой кишлак!

— Это больше не мой кишлак, — отрезал Джавед. — Это кишлак, который ты продал чужакам. Который ты отдал им, как отдают старую козу на базаре. Ты выбрал сторону, Хаджи. А я выбираю свою.

— Джавед…

— Всё, — парень поднял руку. — Я сказал. Я ухожу.

Он обернулся к своим людям — те двое, что пришли с ним, уже стояли у калитки и ждали. Он кивнул им. Потом снова глянул на Хаджи.

— Передай отцу, что я ушёл. Если захочешь.

И зашагал прочь.

Хаджи стоял и смотрел ему вслед. Его люди молчали. Солнце уже наполовину скрылось за горами, и длинные тени тянулись через двор, как чёрные пальцы. Где-то далеко, на другом конце кишлака, залаял бездомный пёс.

Джавед и двое его людей скрылись за поворотом. Хаджи знал, что за ними уйдут и другие. Джавед имел влияние среди молодых. Он был дерзким, горячим и умел говорить так, что его слушали. Теперь он уходил. И вместе с ним уходили ещё десять человек, которые могли бы держать оружие.

Хаджи опустил голову. Он думал о том, что скажет мулла, когда узнает. Думал о том, что скажет отец Джаведа. Думал о том, что теперь у них осталось меньше тридцати бойцов против пятидесяти человек Карим-Паши. И решающий момент, в который Джавед мог встать на их сторону, больше не наступит.

И ещё он думал о том, что Дагдар, этот русский прапорщик с холодными глазами, только что говорил с Джаведом. И Джавед после этого разговора ушёл. Что он ему сказал? Что пообещал? Или, наоборот, что отнял?

Хаджи не знал. Но он чувствовал, что всё идёт не так, как он задумал.

И пусть раньше в душе его теплились сомнения — а правильно ли он делает, что предаёт шурави? Теперь сомнения эти развеялись. И не потому, что Хаджи возненавидел Дагдара, нет. Дело было совсем в другом — договор с Каримом-Пашой виделся теперь последним и единственным средством спасти Дараи-Шифо.

И теперь Хаджи ещё и своим умом окончательно укрепился в правильности своего решения.

* * *

Мы вышли из кишлака незадолго до рассвета. Солнце ещё не показалось из-за гор, но небо на востоке уже порозовело, а воздух был прохладным и влажным. Дорога, уходившая в лес, была пуста. В кронах деревьев свистели и отправляли свои мелодичные трели певчие птицы.

Со мной шли Стоун, Фокс, Хаджи, трое афганцев-стрелков и двое конвоиров, которые вели Захира.

Пленный шагал, опустив голову. После вчерашнего он стал тихим. То ли понял что-то, то ли просто устал. Фокс со своими людьми ушёл в лес — должен был прикрывать нас с фланга. Хаджи шагал рядом со мной и молчал. Он был мрачен, и я знал почему.

Джавед ушёл. Вместе с ним ушли ещё больше десятка человек. Хаджи воспринял это как личное поражение. Он весь вчерашний вечер пытался переубедить Джаведа, но так и не смог этого сделать. В конце концов, каждый видит то, что хочет видеть.

Со мной же со вчерашнего дня Хаджи почти не разговаривал. Лишь иногда и лишь по делу мог бросить мне несколько слов.

Скорее всего, он злился, но с этим ничего не поделать.

Мы долго шли почти в полном молчании. И только когда проделали примерно треть пути, Хаджи вдруг решил спросить:

— Что ты сказал ему, Дагдар?

Я не ответил сразу. Переглянулся с Фоксом, несшим за спиной свой автомат с оптическим прицелом. Фокс был напряжён. Знал, что сегодня предстоит тяжёлый день. И далеко не факт, что мы сможем вернуться обратно в кишлак. Слишком много было переменных. Слишком много было неизвестности.

Однако и он, и я одинаково хорошо знали — мы должны сделать всё как надо.

— С ним ушло десять человек, — продолжил Хаджи, не дождавшись моего ответа. — Десять человек — это много.

— Мы всё равно не знали, как они себя поведут, — солгал я.

Хаджи нахмурился. Опустил взгляд. Принялся мрачно глядеть перед собой.

— Знаешь, о чём я думаю, Дагдар? — Хаджи снова холодно посмотрел на меня. Посмотрел волком. — Я говорил ему о том, что мы можем спасти его брата этим обменом. Он не слушал и всё равно ушёл. Это не похоже на Джаведа. Джавед, которого я знаю, так не поступил бы.

— В голову ты ему не залезешь, как бы ты ни старался, — ответил я.

— Или ты сказал ему что-то такое, что заставило его уйти, — покачал головой Хаджи. — И я ума не приложу, что именно.

— Разве теперь это так важно? — ответил я спокойно.

Хаджи поджал губы. Я заметил, как на его смуглом, широком лице заиграли желваки.

Он хотел было сказать ещё что-то, но я его опередил. Заговорил первым:

— Достаточно отошли. Пора отправлять прикрытие.

Хаджи помедлил немного. Потом отдал приказ стрелкам — они должны были уйти в лес и сопровождать нас, прикрывая с флангов. Я отправил с ними Фокса — он лучше всех знал, как выбрать позицию. Когда Фокс проходил мимо меня, он чуть замедлил шаг. Я тоже.

— Ты уверен в своём плане? — спросил он тихо, чтобы Хаджи не услышал.

— Да.

— На все сто?

— Всё будет хорошо, Артем. Просто делай своё дело.

Фокс вздохнул. Потом кивнул и сошёл с дороги. Исчез между деревьями вместе с остальными стрелками-афганцами.

Я догнал Хаджи, ушедшего немного вперёд. Мы шли к старому дорожному камню.

— Ты сегодня какой-то на удивление молчаливый, Стоун, — проговорил я, поравнявшись с американцем, шедшим по правую руку от Хаджи.

— А что? — Стоун нахмурился, — Мы идём в западню, и мне, по этому поводу нужно спеть и сплясать?

— Я бы на это посмотрел, — улыбнулся я.

Стоун вздохнул.

— Чёрта с два тебе доведётся такое увидеть.

— Не зарекайся, — хмыкнул я.

Спустя ещё какое-то время мы достигли камня. Он стоял на перекрёстке, где лесная тропа выходила на старую караванную дорогу. Огромный, поросший мхом валун, врытый в землю. Когда-то здесь шли караваны, державшие путь из Дараи-Шифо в долину реки. Но эти времена теперь далеко позади.

Место это было относительно открытое и широкое, хорошо просматривающееся и с одного, и с другого конца дороги. По бокам же, стоял лес. Идеальное для засады.

Там уже ждали.

Карим-Паша стоял впереди, на коне. Я узнал его сразу — офицерский китель и галифе без знаков различия. Небольшое лицо с невыраженными, мягкими чертами и тёмными глазами. Ухоженные усы. Но самое главное — осанка, офицерская выправка, с которой он держался в седле.

Это был именно тот человек, которого я видел, когда пробирался под Тишаком.

За его спиной стояли душманы. Их было не меньше пятнадцати человек, и все конные. Большинство сидело в сёдлах. Другие спешились, держа оружие наготове. Их кони паслись у обочины дороги, мирно пощипывая травку.

Карим-Паша спешился. Один из духов тут же принял у него поводья, отвёл вороного, в белых пятнах коня в сторону.

— Ты глянь на него, — шепнул мне Стоун тихо, — у меня от его рожи мурашки по коже…

Я ему не ответил. Лишь глянул на Хаджи. Он весь был напряжён как струна. Лицо его ничего, ну совершенно ничего не выражало. Взгляд был направлен на Карима-Пашу.

Явно занервничали и афганцы-конвоиры. Стоя по обе стороны от пленного, они принялись переглядываться.

Сам же пленный стоял опустив глаза, и кажется, боялся даже взгляд бросить на своего командира.

— Здравствуйте, — сказал вдруг Карим-Паша по-русски, выходя вперёд. — Я рад, что вы пришли, Хаджи. Я знал, что вы человек слова.

Я глянул на Хаджи. Тот побледнел. На виске его пульсировала жилка. И несмотря ни на что, он всё же нашёл в себе силы глянуть на меня.

— Извини, Дагдар. Я должен был…

— Должен был доставить меня Кариму-Паше? — Мой голос похолодел. — Я знаю. Ты и правда хозяин своего слова, Хаджи. Сам выбираешь, перед кем его держать, а перед кем это совсем необязательно.

Хаджи Абдулла округлил на миг глаза, потом стиснул зубы. Отвернулся.

— Капитан Уильям Стоун, — продолжал Карим-Паша, подходя к нам.

Его сопровождали несколько вооружённых душманов. Большинство же осталось стоять на своих местах. Они продолжали контролировать территорию.

— Признаюсь, я думал, вы выше, — продолжал Паша.

— У вас мерзкие усы, — невозмутимо ответил Стоун, но и по голосу, и по виду бывшего спецагента я видел, что он чуть ли не умирает от страха.

Карим-Паша не ответил ему. Лишь очень любезно улыбнулся. Потом глянул на меня. Глянул с нескрываемым интересом.

— Прапорщик Селихов, — проговорил он. — Рад увидеть вас лично. Я много слышал о вас, и признаюсь, впечатлён вашими достижениями. Поместье Махди, бой в лесу и переправа моста. Видимо, в советской армии ещё остались достойные командиры.

— Уверяю вас, да. Остались, — проговорил я спокойно. — Недостойные тут, в афгане, долго не держатся. А иногда — даже дезертируют к врагу. Не так ли?

Карим-Паша на мгновение застыл без движения. Взгляд его мягких на первый взгляд глаз буквально оледенел.

Он ничего больше не сказал мне.

Вместо этого глянул на Хаджи. Потом на пленного душмана. И только тогда сказал:

— Я был уверен, Хаджи Абдулла, что вы найдёте способ привести ко мне этих людей. И снова я в вас не ошибся.

Теперь пришло время молчать Хаджи. Абдулла смутился, опустив взгляд в землю.

— Ну что ж, ладно, — проговорил Карим-Паша, — времени у нас не так много. И терять его я не намерен. — Он глянул на меня. Потом обвёл взглядом всю нашу группу. — Прошу вас сбросить оружие.

Я глянул на Хаджи. Тот невозмутимо стоял и ждал. Я совершенно беззаботно пожал плечами, а потом снял автомат с плеча и бросил его себе под ноги. То же самое проделал и Стоун, немного поколебавшись.

Хаджи и двое его людей продолжали стоять. Стволы винтовок красовались у них за плечами.

— Я прошу вас сдать оружие, — повторил Карим-Паша с нажимом, но теперь смотрел он на Хаджи.

Хаджи нахмурился.

— Что?

— Сдайте оружие, Хаджи Абдулла. Будьте добры, не усугубляйте своё положение.

Лицо Хаджи Абдуллы делалось диким. Он уставился дурным взглядом сначала на Карима-Пашу, потом на меня и Стоуна. Стал растерянно крутить головой, будто не веря, что перед ним стоит больше десятка вооружённых людей.

— Но вы говорили…

— Сдайте. Для вашего же блага, — мягко перебил его Карим-Паша.

Хаджи растерянно снял винтовку с плеча. Душманы тут же взяли его на прицел. Защёлкали флажки предохранителей и затворы.

Хаджи Абдулла, будто сам не понимая, что же случилось, никак не мог решиться — бросить ли оружие или остаться стоять.

— Вы говорили, что уйдёте… Что ваша цель шурави, а не кишлак…

— Я считаю до трёх, — холодно глянул на него Карим-Паша. — А потом вас застрелят. Раз.

— Я… — Хаджи Абдулла принялся топтаться на месте. Глянул на меня с такой мольбой во взгляде, что казалось, он сейчас просто бухнется передо мной на колени.

— Два.

— Дагдар… — пробормотал Хаджи, — я… извини…

— Человек, — начал я холодно, — выбравший позор вместо войны, всегда получает и позор, и войну, Хаджи.

Хаджи горько зажмурился. И бросил винтовку себе под ноги. Афганцы, что стояли за ним, тоже побросали оружие.

— Очень хорошо, — кивнул Карим-Паша. Потом бросил своим людям несколько слов.

Они тут же приблизились и стали хватать нас под руки. По приказу Карима-Паши, Стоуна немедленно поволокли к обочине.

— Надеюсь… Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Селихов! — испуганно прокричал он, дёргаясь в крепких душманских руках.

Американца почти сразу поставили на колени. Один из душманов, что волок его, достал из-за кушака ТТ. Щёлкнул курком и кивнул Паше.

— Я сожалею, — проговорил Карим-Паша, обращаясь к нам, — что вам придётся это видеть, но дела не терпят отлагательств.

Он обернулся и кивнул душману. Тот поднял пистолет и наставил его на Стоуна.

— Селихов… — бросил тот испуганно.

— Всё будет хорошо, Уильям, — ответил я невозмутимо.

— Я… Я хотел спасти моих людей, — бормотал Хаджи, взгляд его остекленел, — я хотел спасти Дараи-Шифо… Я…

Душман положил палец на спуск.

— С-саша… — хриплым, полным ужаса голосом проговорил Стоун и зажмурился.

— Не волнуйтесь, — глянул на меня Карим-Паша, — скоро всё закон…

Договорить он не успел.

Всё потому, что одежду на груди душмана, державшего на прицеле Стоуна, рвануло пулей. Я увидел, как в спине у него появилась выходная дыра.

Мгновение спустя в лесу раздался сухой хлопок винтовочного выстрела. За ним ещё один, и ещё один, и ещё…