Хаджи стоял посреди улицы и смотрел на меня.

Он уже сказал все, что хотел. По крайней мере сейчас. Когда он говорил, голос его дрожал, но сам он держался прямо. И стал ждать, когда закончил.

Я молчал. Думал.

Передо мной стоял человек, который предал меня. Который привел меня в засаду и хотел отдать Карим-Паше в обмен на призрачное обещание мира. Но он же только что спас нас всех. Снял снайпера с крыши. Заставил душманов и американца отступить.

Я по-прежнему думал. И молчал. А Саша вот не выдержал.

Он шагнул вперед и встал между мной и Хаджи. Плечи его были напряжены. Лицо потемнело от гнева. Я видел его таким редко.

— И че ты приперся? — спросил он грубо.

— Саня, — шепнул я ему. Потом добавил громче. — Не надо.

— Что не надо? Ты забыл…

— Не надо, — с нажимом сказал я.

Саша зло сплюнул себе под сапоги. Глянул на Хаджи.

— Ты предал моего брата, — проговорил он. Голос его дрожал от злости. — Ты хотел отдать его врагам. Ты заманил его в ловушку. И после всего этого у тебя совести хватило припереться обратно?

— Прекрати, — мрачно сказал я.

— Нет, я скажу, — покачал головой Саша, обернулся к Хаджи.

Хаджи молчал. Он смотрел на Сашу просто молчал.

— Ты совершил ошибку, — продолжал Саша быстро, стараясь не дать мне вставить слова. Он говорил громче, чем обычно, и слова его звучали резко. — Ты предатель.

— Хватит, — спокойно сказал я.

Саша не послушал.

— И за предательство нужно платить! — Саня, будто не слушая, что я говорю, снова глянул на меня. — Его нужно арестовать! Связать. Посадить вместе с Каримовым! Пусть ответит за все! И…

Я не дал ему договорить. Схватил Сашу за плечо, грубо оттолкнул в сторону.

— Э ты че⁈

Он попытался высвободить руку, но я не дал.

Фокс, наблюдавший за всем этим, стоял чуть поодаль и молчал. Его палец лежал на спусковом крючке. Он смотрел то на Хаджи, то на нас с Сашей. Ждал. Афганцы — Рашид и обожженный — замерли. Они не понимали слов, но явно чувствовали напряжение.

— Ты че делаешь? — не унимался Саша.

— Ты не о том думаешь, — покачал я головой, глядя брату в глаза.

— Что? А о чем мне еще думать⁈ — Саша указал на Хаджи. — Он приперся сюда, к нам, хотя еще утром чуть не продал тебя душманам! Ну и что, что он вписался за нас? Он…

— Он уже поплатился, — перебил я Сашу. Голос мой звучал спокойно, но холодно. — Он потерял все, что у него было. Все, чем он гордился. И что теперь? Пристрелишь его как собаку? Ну давай. Стреляй.

Саша замер на месте. Обиженно надулся и зыркнул на Хаджи волком.

— Стреляй, чего ты?

Он не ответил. Отвернулся. Я вздохнул. Заговорил уже без прежнего холода в голосе:

— Пойми, Саша. Он отстрелянный патрон. Все. И он все потерял.

Я глянул на Хаджи.

— Наше доверие тоже, — продолжил я. — И обратно его не вернешь.

Хаджи поджал губы. Сглотнул.

— У нас есть дела поважнее него, — тихо добавил я.

Саша вздохнул тоже. Тоже наградил Хаджи тяжелым взглядом.

— Ты… Наверное, ты прав. Извини… Просто… Просто я…

— Нормально все, — я хлопнул Сашу по плечу. — Нормально.

— Ты прав, Дагдар, — внезапно встрял Хаджи. Он пытался говорить уверенно, но голос его подрагивал.

Мы с Сашей почти синхронно обернулись.

— Я совершил ошибку, — продолжал Хаджи. — Большую ошибку. Но вернулся я не для того, чтобы вымаливать прощение.

С этими словами Хаджи Абдулла приосанился и даже приподнял подбородок.

— Я пришел сюда, чтобы погибнуть в бою. Погибнуть, защищая свой дом. И единственное, чего я прошу у тебя — позволить мне это сделать. Больше ничего.

Я промолчал. Вместо ответа глянул сначала на Сашу. Потом на Фокса, ждавшего неподалеку. Снова на Хаджи.

— Так иди. И погибни, — пожал я плечами.

Хаджи нахмурился. Но кивнул.

— Но драться среди моих людей ты не будешь, — добавил я.

Повисла тишина. Хаджи смотрел на меня. Я смотрел на него.

— Инша Аллах, — тихо бросил Хаджи.

Потом он наклонился. Наклонился медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом. Поднял винтовку. Закинул ее на плечо. Потом глянул на меня. Хотел что-то сказать, но не нашел слов. Просто сжал челюсть. Просто развернулся. И пошел.

Он уходил по переулку, туда, откуда до сих пор доносились отголоски далекого боя. Спина его оставалась прямой. Шаг стал тяжелым. Винтовка застыла на плече. Он не оглядывался. Он знал, что, скорее всего, больше никогда не увидит нас. Что его дом — больше не его дом. Что его имя — больше не его имя.

Мы смотрели ему вслед. Саша стоял рядом. Смотрел на Хаджи так, будто бы не мог оторвать от него взгляда. Словно бы образ этого человека зачаровал его. Фокс опустил автомат. Афганцы переглянулись. Рашид что-то тихо сказал на дари, но никто ему не ответил.

— Идем, — сказал я, прерывая всеобщее молчание. — У нас еще есть дела.

* * *

Мэддокс сидел, привалившись спиной к дувалу и тяжело дышал.

Воздух был горячим и пыльным, он обдирал горло и не приносил облегчения. Плечо ныло тупой, изматывающей болью. Он прижимал к нему ладонь и почувствовал, как повязка под одеждой снова промокла.

Открылась старая рана.

Рядом, на корточках, сидел пулеметчик.

Единственный, кто остался в живых, он был немолод, с седой щетиной на подбородке и глубокими морщинами у глаз. Его пулемет лежал на земле. Моджахед глубоко дышал и что-то бормотал себе под нос. Мэддокс не понимал слов. Он и не пытался. Ему было плевать, что говорит этот человек.

Он думал о том, что все пошло к чертям.

Засада, которую он так тщательно готовил, провалилась. Его люди мертвы. Снайпер — отличный стрелок, которого тренировали в Пакистане, — валяется на крыше с дыркой в голове.

Штурмовики остались лежать в пыли. А он сам, майор Мэддокс, сидит в каком-то вонючем переулке с последним выжившим душманом и не знает, что делать дальше.

Пулеметчик вдруг заговорил громче.

Он указывал рукой куда-то в сторону, откуда они пришли, и его голос прозвучал настойчиво. Даже слишком.

Мэддокс поднял голову и посмотрел на него. Дух говорил быстро, проглатывал слова, и Мэддокс не понимал ничего.

— Заткнись ты, — сказал он тихо.

Пулеметчик не замолчал. Он продолжал говорить, и теперь в его голосе появились требовательные нотки. Он указывал то на пулемет, то на переулок, то на Мэддокса. Казалось, он предлагал что-то. Может, вернуться. Может, прорываться с боем. Или высказывал еще какую-нибудь «гениальную» идею.

— Заткнись! — повторил Мэддокс громче.

Дух не слушал. Он встал.

Теперь он стоял над Мэддоксом и говорил сверху вниз. Его лицо было злым. Он тоже был на пределе. Он тоже потерял своих. И теперь перед ним сидел чужак, который не понимал ни слова и не хотел слушать.

Мэддокс смотрел на него снизу вверх и чувствовал, как внутри закипает ярость. Глухая, темная и неуправляемая.

Этот человек спорил с ним. Этот унтерменш, этот расходный материал, которого он с самого начала считал пушечным мясом, смел указывать ему, что делать. Смел требовать. Смел говорить на своем собачьем языке, которого Мэддокс не понимал и не хотел понимать.

Мэддокс резко встал.

Пулеметчик не отступил. Он стоял на месте и продолжал говорить. Его голос стал громче, он почти кричал.

Мэддокс смотрел на него и видел только открывающийся и закрывающийся рот. Слышал только этот бессмысленный, раздражающий поток звуков.

— Да заткнись ты нахер! — рявкнул он.

Пулеметчик вдруг тоже закричал.

Теперь они оба кричали друг на друга на двух разных языках, и никто никого не слышал. Мэддокс видел, как блестят глаза духа, как дергается его кадык, как брызжет слюна с губ. Он видел его лицо, перекошенное злостью.

И что-то внутри него щелкнуло.

Пулеметчик потянулся к оружию. Может, он просто хотел поднять пулемет и уйти. Может, хотел показать, что Мэддокс ошибся. Может, в нем просто взыграла гордость. Мэддокс этого не знал. Он увидел движение — резкое и угрожающее. И ударил.

Приклад автомата врезался пулеметчику в лицо. Тот отшатнулся, споткнулся о камень и упал на спину. Мэддокс бросился на него сверху, едва не споткнувшись о пулемет, лежащий на земле.

Он навалился на моджахеда всем своим весом, придавил его к земле и схватил его за горло.

Пулеметчик захрипел. Его руки забили по плечам Мэддокса, по лицу, по голове. Ногти царапали кожу, оставляя кровавые полосы.

Мэддокс не чувствовал боли. Он вообще ничего не чувствовал. Только ярость. Только эту глухую, слепую ярость, которая душила его самого.

Он сжимал пальцы все сильнее. Хрип становился тише. Руки духа слабели. Глаза выпучились, лицо посинело. Мэддокс смотрел в эти глаза и не видел в них ничего. Только пустоту.

Прошло много времени. Или несколько секунд. Мэддокс не знал. Он отпустил горло и отшатнулся. Пулеметчик лежал неподвижно. Его голова была запрокинута, рот приоткрыт. Глаза смотрели в небо и ничего не видели.

Он был мертв.

Мэддокс поднялся. Руки его дрожали. Дыхание было хриплым и частым. Он посмотрел на труп и вдруг понял, что наделал. Единственный союзник. Последний человек, который мог ему помочь. Мертв. И убил его он сам.

Он попятился.

Уперся спиной в дувал. Провел ладонью по лицу, стирая пот и кровь. Взгляд его метался по переулку, выискивая опасность. Ему казалось, что кто-то все это видел. Что кто-то идет. Что сейчас из-за угла выйдут люди Хехада или солдаты русских, и тогда ему конец. Точно конец.

Он упал на колени перед трупом и принялся его обирать. Движения были лихорадочными, дергаными. Он сорвал с пояса мертвеца запасной короб с патронами. Вытащил из разгрузки две гранаты. Подхватил пулемет. Он забирал у мертвого все, что могло пригодиться. Все, что могло помочь ему спастись.

Потом он встал. Постоял еще мгновение, глядя на тело. Ему хотелось сказать что-то. Какие-то слова. Может, оправдание. Может, проклятие. Но слов не было. Только страх. Только пустота. Он развернулся и побежал.

Переулок петлял. Мэддокс бежал, не разбирая дороги.

Спотыкался о камни, налетал на стены, но не останавливался. Он должен был уйти. Убраться из этого проклятого кишлака, из этой проклятой страны, от этих проклятых людей, которые говорили на непонятном языке и умирали молча.

Он бежал и знал только одно: все кончено. Миссия провалена. Грейвз будет в ярости. Все будут в ярости. Но это уже не имело значения. Главное — выжить. Выжить любой ценой. Выжить и убраться отсюда. Остальное — потом. Если будет это «потом». Если он вообще выберется из этого ада.

* * *

Мы подошли к дому лекаря быстро и без лишнего шума. Улица перед входом была пуста, дверь цела, окна не выбиты.

Здесь было тихо. Так тихо, что это казалось неправильным после всего, что мы только что пережили.

Абдул-Хаким выскочил навстречу. Он был бледен, его руки дрожали, но он улыбался.

— Вы живы! — закричал он. — Аллах всемогущий, вы живы!

— Тихо, — сказал я. — Не кричи. Что здесь было?

Лекарь удивился. Помедлил немного.

— Ничего! — он развел руками. — Совсем ничего! Я слышал выстрелы. Они звучали очень близко. Думал, сейчас придут враги. Но никто… Никто не пришел.

Я прошел внутрь. Карим-Паша сидел в дальней комнате, связанный, под охраной Харриса. Тот держал автомат и выглядел так, будто сам не верил, что еще жив.

Каримов, напротив, был спокоен. Он сидел, привалившись спиной к стене, и смотрел на меня с легкой, едва заметной усмешкой.

— Я слышал стрельбу, — проговорил он. — У вас, кажется, были гости?

Я не ответил. Просто глянул на него и отвернулся. Фокс и Саша уже рассредоточились по дому, проверяли углы. Рашид и обожженный афганец остались во дворе. Все было спокойно. Даже как-то слишком.

Я вышел во двор. Солнце все так же висело над головой. Где-то вдалеке еще слышались отголоски боя. Но казалось, перестрелка почти потеряла интенсивность. И тут во двор вбежал Громила.

Он запыхался. Бежал неловко, видимо, раны все еще тревожили его. Да и пришел налегке, без оружия. Он тяжело дышал, но глаза его блестели.

— Товарищ прапорщик!

— Докладывай, — нахмурился я.

— Отбились, — выдохнул он. — Стоун говорит — отбились. Душманы не стали втягиваться в уличные бои. Как только поняли, что их заманивают, сразу отошли. Пытались закрепиться у окраины, но мы их выбили. Сейчас они у опушки. Перегруппировываются.

Я кивнул. Значит, план сработал. Духи клюнули, но спохватились раньше, чем мы успели их перемолоть.

— Потери? — спросил я.

— У нас убитых… вроде нет, — Громила вытер лоб рукавом. — Раненые есть. Ковалёву досталось, но легко. Афганцы… — он замялся. — У них хуже. Человек пять убитых, несколько раненых. Но держатся.

Фокс повернулся ко мне.

— Надо сформировать поисковую группу, — сказал он. — Пройтись по переулкам. Найти этих двоих, что уцелели. Или убедиться, что они ушли.

Я покачал головой.

— Искать их сейчас — это распылять силы. Все равно мы не знаем, где они. Кишлак — это лабиринт. Они могут сидеть в любой сакле. Потому тратить время на двоих недобитков — себе дороже. Будем ждать здесь. Дом лекаря — наша главная точка. Пока мы ее держим, мы контролируем ситуацию.

— Но если они…

— Если они еще здесь, они себя проявят, — перебил я. — А пока — мы займем тут круговую оборону. Громила, возвращайся на главные позиции. Остальные — выполняйте.

Фокс кивнул и пошел раздавать приказы. Саша занял позицию у входа. Афганцы рассредоточились вдоль дувала. Харрис остался с Каримовым. И только Громила не двинулся с места.

Я посмотрел на него. Он стоял и мялся, переминаясь с ноги на ногу. Он смотрел на меня и явно хотел что-то сказать.

— Что еще? — спросил я.

Он отвел взгляд. Потом снова посмотрел на меня. Потом шагнул ближе и заговорил тихо, почти шепотом.

— Товарищ прапорщик… Там это… Стоун просил тебя позвать. Сказал, у него к тебе личное дело.

Я нахмурился.

— Какое дело?

— Он не сказал. Просто просил передать, чтоб ты пришел. Срочно. Сказал, это важно.

Я посмотрел на Громилу. Его лицо выражало только одно — тревогу.

— Он сказал, много времени это не займет, — пожал Громила плечами.

Я молчал.

Если Стоун зовет меня лично, значит, случилось что-то, чего он не мог доверить посыльному. Я вздохнул. Я глянул на Сашу. Он стоял у входа в дом, сжимая автомат, и смотрел на меня.

— Хорошо, — сказал я. — Идем. Только быстро.

Я подозвал Фокса.

— Остаешься за старшего. Держите оборону. Если что — немедленно посылай за мной.

— Понял, — кивнул он. — А ты куда?

— К Стоуну. Скоро вернусь.

Фокс ничего больше не спросил. Просто кивнул и пошел проверять посты. Я поправил автомат и зашагал за Громилой.

Мы шли по переулкам. Кишлак был тих. Только ветер гнал пыль по улицам да где-то вдалеке лаяла собака.

Следы боя были повсюду. Изрешеченные пулями дувалы. Кровь на камнях. Брошенное оружие. Где-то лежало тело душмана, присыпанное пылью. Но живых вокруг не было. Только мы вдвоем.

Громила шел впереди, широко шагая. Я шел следом, держа автомат наготове. Мы не разговаривали.

Я даже не пытался догадываться, чего хотел Стоун. Решил, что скорее будет просто его выслушать.

И вдруг — выстрел. Одиночный. Сухой. Где-то совсем близко.

Мы оба замерли. Громила обернулся. Его глаза округлились.

— Слышал?

— Да.

— Это где-то там, — он указал в переулок слева. — Близко совсем.

Я прислушался. Тишина. Ни криков. Ни стонов. Только этот одинокий выстрел.

— Фокс сказал, недобитки…

— Идем, — перебил я Громилу.

Мы свернули в переулок. Он был узким, стиснутым с обеих сторон глухими дувалами. Пыль была под ногами. Всюду валялся какой-то мусор.

Где-то впереди слышались звуки. Сначала глухие, неясные. Потом они проявились громче. Тяжелое дыхание. Хрипы. Стук тел о землю. Стоны.

— Слышишь? — удивился Громила.

— Оружие есть? — нахмурился я.

— Я пулемет на позициях бросил. С ним тяжеловато…

— На, — я сунул Громиле пистолет, что добыл утром, у душмана.

Громила взял его. Сжал покрепче.

Мы пробежали еще метров десять. Переулок свернул вправо.

— От мля… — выдохнул Громила.

Все потому, что там, между дувалом и задней стеной какого-то дома, дрались и боролись в пыли два человека.