— Где это ты так? Пальцами пошевелить можешь? Сухожилия целы? — искренне за меня переживал Алекс.

Я шевельнул пальцами и только сейчас ощутил жжение.

— Немедленно промыть! — скомандовал Алекс и потащил меня к морю. — А то столбняк начнется!

— Мы все вроде от него привиты, — проговорил я, погружая руки в морскую прохладу.

Взрослый я читал, что соленость Черного моря идентична плазме крови, но щиплет, блин!

— Покажи, — потребовал Алекс.

— Ты точно хочешь это увидеть? — спросил я. — Там жесть.

Я-взрослый притерпелся к ранам, чего только ни насмотрелся. Меня-нынешнего от вида неприятной, совершенно не опасной царапины повело.

— Лучше не надо.

— Ладно. А где ты так?

— Пытался остановить улетающую палатку, схватился за трос.

Аптечка была у тети Лоры. Она как раз работала с Валентином Николаевичем, капала ему успокоительное. Я терпеливо дождался своей очереди и сказал:

— У меня травма. Рваная рана обеих ладоней.

Тета Лора посмотрела с сочувствием.

— Искренне надеялась, что аптечка не пригодится, но только и успеваю промывать глаза физраствором, теперь еще вот, и ты… Показывай.

Я молча развернул к ней ладони, она схватилась за лицо и побледнела. Последовал вопрос, где я так умудрился, и ответ, который я только что озвучивал Алексу.

— Мальчики, вы герои! — восхитилась нами она и достала из аптечки перекись.

— Мы просто сильные, — сказал Алекс из-за спины.

— Сейчас будет больно, — предупредила она, щедро полила мои ладони — я закусил губу. — Надеюсь, это наша последняя травма. Там находится крупная вена, хорошо, что кровь свернулсь. По-хорошему, надо бы в травмпункт.

Я посмотрел на солнце, теряющее яркость и наливающееся предзакатной краснотой.

— Уже все закрыто. А в «скорой» зеленкой смажут и все.

— Хотя бы удалят омертвелые ткани, чтобы не началось нагноение. Тут прям лоскутики кожи болтаются.

Я набрался смелости, осмотрел рану. Н-да впечатляющее зрелище. Но это все лишь кожа разорвана, мышцы не затронуты.

— Давайте еще раз промоем, хорошенько обработаем антисептиком, и завтра утром Геннадий Константинович, когда привезет продукты, подбросит меня в «травму».

Для повторной промывки тетя Лора использовала хлоргексидин, от него жжения не было. Затем обработала стерильный бинт левомеколем, наложила салфетки на раны и замотала обе ладони, зафиксировав большой палец.

— Старайся его не напрягать, чтобы не открылось кровотечение.

Сосредоточенный на ране, я не сразу заметил зевак, в их числе были тренеры Антон и Нага, парни из старших отрядов и притихшие Оля с Наташей. Пришлось еще раз рассказывать, как я поранился.

— Ты как с креста снятый, — сыронизировал Ден Памфилов, имея в виду забинтованные ладони.

Его шутку не поняли, не до шуток было.

— Я и не думал, что такая огромная тяжелая палатка может улететь, — нарушил тишину Илья. — Что в палатке может быть опасно.

— Никто не думал, — сказал Леонид Эдуардович. — Обычно пылевые вихри неопасны и быстро рассеиваются. Этот был особенно мощным. Но, налети он на нас, вреда бы не причинил, тому свидетели те, кто в него попал. Палатка сработала, как пакет, если в него сильно дунуть. Она была с дном. Те, что без дна, просто повалило.

— У нашей тоже есть дно, — подала голос Ия Киселева. — Я больше туда не полезу.

Леонид Эдуардович попытался ее успокоить:

— Понимаешь, Ия, то, что случилось — редкость. Я в походах сорок лет. Каждое лето ходим с палаткой на десять дней, бывает, что и осенью выбираемся. И в горы ходим, и здесь бывали не раз. Никогда такого не было. И не будет.

Девочка смотрела на него, а на лице читалось «да-да, конечно, поговори мне тут». Я перевел взгляд на лагерь, который сравняло с землей, и сказал:

— Надо решать, что делать дальше. Скоро сумерки, а там и темнота.

Ставить палатки? Но многие их боятся. Спать под открытым небом? В этом есть своя романтика, но в палатке комары замертво падали от амбре подростков, сутки не мывшихся с мылом, и репеллента, а так будут зудеть над ухом.

Можно рискнуть и отправить в школу тех, кто боится, но доберутся они глубокой ночью: ехать надо автобусами с тремя пересадками, займет это минимум три часа — это если на остановках по полчаса не ждать, а может занять и шесть часов. То есть дети могут и не успеть на последний автобус в Николаевку.

Однако, дилемма. Но такие мелочи в сравнении с тем, что мы пережили!

Нага сказал:

— Я так понял, вечерняя тренировка отменяется? — И повернулся ко мне, будто я тут главный.

— Мы можем и утром ее провести, перед отъездом, — предложил Антон.

— Было бы замечательно, — согласился я. — Нам нужно приводить в порядок лагерь.

— Мне страшно! — пожаловалась Юленька, держащая в руках разбитые очки. — Меня мама за них убьет! И вообще, убьет, если узнает! Я не хочу тут оставаться, домой хочу.

— Кто еще хочет обратно?

Я пересчитал поднятые руки. Восемнадцать человек, из них десять девушек и девочек. Валентин Николаевич скорбно покачал головой.

— Домой хочу-у-у, — заревела Юля, как маленькая.

Впрочем, она и была маленькой, хорошо если ей есть двенадцать лет. Скорее всего, она родилась осенью, ей одиннадцать, а выглядит вообще на девять.

— Посмотри, — я кивнул на заходящее солнце, — скоро ночь. Ехать вам пять часов, вы не успеете добраться, и придется вам или идти пешком, или ночевать на улице.

— А автобус, который нас привез? — уточнила Ия Киселева. — Он же школьный?

Объяснил Леонид Эдуардович:

— Нет, Геннадий Константинович договаривался за неделю, чтобы он нас сюда привез. Автобус стоит в гараже закрытый, а водитель уже дома. Давайте вы переночуете здесь, а завтра утром что-нибудь придумаем. Или Геннадий Константинович выпросит автобус, или поедете с воспитателем с пересадками, захватив самое необходимое.

Сделалось обидно: за себя — такой отдых перепоганился! Он должен был стать точкой притяжения, мы столько интересного придумали, столько романтичного и повышающего командный дух! И вдвойне обидно за директоров, и нашего, и московского — они горели, жили этим путешествием. Редко когда встретишь такую искреннюю вовлеченность взрослых. Дрэк так вымотался, что аж похудел и осунулся. Он очень сложную роль выбрал.

Я сделал заметку на будущее, что, если общественная деятельность наберет обороты, должна быть отдельная должность организатора.

Илона Анатольевна подошла к расстроенной девочке, обняла ее, зашептала что-то. Юленька кивала, понемногу успокаиваясь.

— Давайте так, — предложил я, чувствуя, что надо принимать решение. — Ночуем здесь, другого выхода нет. Кто хочет — в палатках, кто хочет — на улице. Голосуем, кто будет в палатках? Поднимаем руки? Быстрее, если передумаете и сожрут комары, места не будет.

Я подал пример, подняв руку. Пересчитал желающий иметь крышу над головой, пусть и брезентовую. Наши все хотели в палатках. Воспитатели тоже. Сорок восемь москвичей — это пять палаток.

— Понятно. Значит, нужна помощь тех, кто не спит в палатках. Вы идете за тростником. Мы всей толпой устанавливаем их, но на этот раз правильно, окапываясь.

Я прошелся по разоренному лагерю, находя возвышенности.

— Тут, тут и тут. Здесь не ставим. Вдруг пойдет дождь. А так мы сделаем водоотводы.

— Молодец! — оценил мои знания Нага. — Приступаем?

Валентин Николаевич подхватил пальму первенства, распорядившись:

— Люба, помогаешь с готовкой Нине Игоревне.

Желткова кивнула. Валентин обратился к самым мелким мальчишкам:

— Дима, Слава, вы не тростник собираете, а находите дрова, а то разбросало их.

Лагерь засуетился, загудел, отвлекаясь от пережитого страха делом. Я возрадовался, что магнитофон должен приехать в последний день, а то постигла бы его судьба фотоаппарата, который на нашли, но участь его, скорее всего, незавидна, вон как паренек расстроился. Да и я, если честно, потому что фотоотчет спортлагеря очень необходим. Возможно, эти снимки станут историческими, как фото Ленина на субботнике с бревном.

— Парни и девушки! — крикнул я. — И взрослые. Пожалуйста, смотрите под ноги, там может быть фотоаппарат. Что еще ценное пропало?

— Очки! — крикнул Саня-пловец. — Дорогие, итальянские.

— Часы, — проговорила Наталья.

— Футболка! — Пожаловалась Оля.

— Заколка!

— Книга! — крикнула Ия Киселева громче всех.

— В общем, аккуратнее, — резюмировал Леонид Эдуардович, и работа закипела.

Из процесса установки палаток я выбыл, испытывая, если честно, огромное облегчение и сочувствие к парням. Процессом командовал Нага Амзатович, который, как оказалось, имел опыт установки армейских палаток, и дело у него спорилось.

Я не удержался от любопытства, спросил:

— Где ты служил, товарищ Нага?

— Комендантский взвод, — отчитался он. — Палатки долго мне являлись в кошмарах. Уж не думал, что к этому вернусь.

Мне нежелательно было двигать пальцами, потому от работы я был избавлен. Бродил по лагерю, искал пропавшие вещи, наблюдая, как парни воюют с палатками. Благодаря тренерам дело спорилось. Младшие носили хворост, старшие мучились с установкой.

Этим вечером не состоялось самоубийство Самочкина из-за поврежденной гитары: в момент разгула стихии она была у него в руках. Ясное дело, музыкант жизнь положит, чтобы защитить любимый инструмент.

Мальчик-кузнечик Славик, такой же мелкий и тщедушный, как Юленька, вместе с ней занимался поиском. Что-то углядел в песке недалеко от палаток, откопал книгу и оторопел, воровато огляделся и открыл ее, будто она кусалась. Так ведет себя ребенок перед тем, как напакостить. Что же он такое запретное нашел? Книгу Ии Киселевой о венерических болезнях с картинками?

Мальчик принялся листать страницы и так увлекся, что не заметил, как к нему подошла Ия Киселева, выхватила книгу, глянула на обложку и уронила ее, будто ожегшись: на обложке жгучий брюнет тянулся за поцелуем декольтированной рыжей дамы.

К несчастью, за спиной Киселевой вырос Памфилов, который кожей чуял, где есть причина поржать — у него выдался перерыв между установками палаток.

— Оба-на! Ни фига себе у тебя книжки, малая. «Машина любви»! — он поднял книгу.

— Это не мое! — обиделась Ия. — Моя про Алису.

Мне вспомнился мем из будущего: «Мой дед вырос на Алисе. Отец вырос на Алисе. Я вырос на Алисе. На Алисе растет мой сын, но есть нюансы».

Все, кто был в радиусе поражения его юмора, захохотали и начали стягиваться поближе к нам, чтобы не пропустить развлечение. Задыхающаяся от негодования Ия не уходила, то и дело выкрикивала, что книга не ее.

— Читай, че жмешься! — сверкнул брекетами Чума.

Памфилов открыл ее в произвольном месте, мотнул головой, пролистал дальше, снова мотнул головой.

— Так, это не смешно… и это не смешно.

Наконец он нашел то, что его интересовало (вероятно, постельную сцену) раскрыл рот, давясь смехом, да так и застыл с открытым ртом, густо покраснел.

— Ой, блин, фу, не… Не буду читать. Буэ.

К книге протянул лапы Чума.

— Ой, да че ты… Дай я.

— Не дам, ты читать не умеешь. Вот Минаеву, хе-хе, дам.

Тот превентивно покраснел и набычился, не готовый стать посмешищем.

— Не хочу.

Книгу забрал Алекс и снисходительно сказал:

— Детский сад. Вы что, постельных сцен не читали? — Он покосился на Гаечку, чтобы показать, какой он взрослый и многоопытный, но она все еще спала.

— Стой, — скомандовал я.

Раз Ден не смог прочитать, а он отнюдь не робкий, значит, Ие тем более не надо этого слышать.

— Ия, — обратился я к девочке. — Мы верим, что книга не твоя.

Она кивнула мне благодарно и убежала. Чума потер руки. Ден усмехнулся и предупредил:

— Тебе вряд ли это понравится.

Алекс был так самоуверен, что не стал читать фрагмент, на котором сломался наш шут гороховый, и смело начал:

— «Он пришел на виллу на пляже, лег с ней и занимался любовью в то время, пока Адам лежал возле них. Самое странное, что она не испытывала никакого стыда. После нее он…»

О, это надо было видеть! Глаза его распахнулись, он моргнул два раза, его кадык конвульсивно дернулся.

— Гадость какая. — Он захлопнул книгу. — Не надо этого читать. Это просто мерзость. Извращенцы хреновы.

Развлечение закончил застукавший нас за этим занятием Нага, забрал книгу. Поднял над головой и крикнул:

— Народ, кто потерял книгу?

Донеслись смешки, шепотки. Чабанов спросил у Дена:

— Что там было?

Тот передернул плечами, но ответил:

— Мужики.

— Правильно читать не стал, меня стошнило бы.

— Третья палатка ждет! — крикнул Нага. — Устанавливаем, ну?

И вдруг Юленька радостно воскликнула, доставая из песка что-то черное, воздела это что-то над головой.

— Я нашла его!

Это был пропавший фотоаппарат, который переключил на себя внимание с книги, которую, надо полагать, забрали взрослые. Хозяин бросился к нему, взял дрожащими руками, осмотрел, ощупал и улыбнулся:

— Вроде рабочий. Его чуть песком присыпало, да?

Гордая собой Юленька сказала:

— Не, он под тряпкой был, вот под этой.

— Моя футболка! — обрадовалась Оля.

Развели костер. Пироманы собрались вокруг него, чтобы подкидывать ветки. Младшие принесли очередную порцию тростника и пожаловались, что больше не пойдут — возле лимана зверствуют комары. Лихолетова провела ревизию откопанных из песка масок и ласт — все оказалось на месте. Во время поисков была обнаружена закопанная бутылка водки — кто-то оставил ее тут, чтобы вернуться, я-взрослый тоже так делал, а также были откопаны топор и куча колышков для палаток, которые для наших мелковаты.

Нина Игоревна сварила гречку с тушенкой, каждый получил свою порцию и с аппетитом ел. После торжественно зарезали огромный арбуз, его на всех не хватило, и прикончили второй, а когда стемнело, Алекс собрал вокруг себя группу слушателей и заупокойным голосом рассказывал историю про то, как во время похода нашли странную шкатулку, ее открыли, и в одного из палаточников вселился демон, а потом люди один за другим начали умирать — страшилка типа пугалок про черного альпиниста. Ребята слушали. Тихонько пел лишившийся зрителей Самочкин.

Натешившись, ветер стих вообще. Даже бриз не дул, чувствуя вину за собрата, который чуть не наделал беды. Самочкин закончил рассказ словами:

— Так что никогда не открывайте непонятные предметы. Там может оказаться не джинн.

После мы пошли купаться в светящемся море. Нырять мне было нельзя, следовало поберечь руки, и я приседал, подняв их, любуясь сполохами и чувствуя, как вода смывает негатив, оглаживает и утешает, показывает немыслимый карнавал, который устроили ее микроскопические жители. Становилось хорошо. В небе звезды, в море звезды. Бренчит Самочкин. Потрескивает костер, бросая блики на сидящих возле него. Я пополнил их круг.

Проснулась Гаечка, уселась рядом со мной, поджав ноги и кутаясь в покрывало, обняла.

— Паша, спасибо огромное, что не бросил меня, что плыл до последнего, хотя тоже мог погибнуть.

Я поймал обиженный взгляд Алекса. Сделалось за него обидно, потому что он рисковал не меньше меня.

— Вообще-то я не один плыл, разделил подвиг с Алексом.

Гаечка задумчиво посмотрела на него. Нехотя встала, подошла к нему, обняла и сразу же отстранилась.

— Спасибо, Алекс.

И вернулась на прежнее место.

Потом мы играли в «крокодила» и смеялись. После — пугали друг друга страшилками. В самый напряженный момент что-то крупное зашелестело в зарослях, затрещали ветки. Юленька вскрикнула и вскочила, я зажег фонарь и навел на источник звука. Шевеление стихло, но возобновилось, стоило мне выключить свет. Донесся топот и возмущенное фырканье.

— Это ж ежик! — радостно воскликнул Ян, и они с Ией побежали его искать.

Мне подумалось о том, что дети, приехав домой, расскажут родителям о том, как унесло палатку вместе с девочкой внутри. Возможно, это будет последней их поездкой на море без присмотра. Возможно, родители окажутся столь активными, что призовут к ответу Валентина Николаевича, это было бы очень плохо. Если так случится, десятки ребят никогда не увидят звезды по-настоящему, не искупаются в жидком огне планктона.

Вспомнилась моя пока еще не родившаяся дочь Марина. Каким отцом я буду? Строгим, гоняющим от порога ее друзей-мальчишек? Ни за что. Я буду давать своим детям максимум свободы, постараюсь, чтобы они как можно раньше научились ценить красоту. Но свобода нужна еще и затем, чтобы они обретали собственный опыт и учились ею, распоряжаться правильно.

Надеюсь, завтрашний день будет спокойным, и многие, кто хочет уехать сегодня, передумают, чтобы еще раз искупаться в жидком огне. А мне предстоит как-то дозвониться в Москву. У Наташи завтра судьбоносный день, я не буду спокоен, пока не узнаю, как у нее дела.

Сон мне снился очень странный: какой-то взрыв — то ли машина сгорела, то ли ее сожгли обломки беспилотника. Нет, просто врезалась во что-то и взорвалась, потому что это очень старый «Мерин». И после этого начался какой-то сюр: дым втягивался в трубы, восстанавливались взорванные дома, как при обратной перемотке, падали самолеты, а другие собирались из обломков. Но главное — я не мог понять, хорошо это или плохо.