Дорогой читатель! Не говори, что такого быть не может! Уверяю тебя: еще как может, испытал это на собственной шкуре, стоя с палатками в одной из лагун Генеральских пляжей в 2008 г. Тогда только чудом никто не погиб.

Время текло, будто в замедленной съемке: медленно бежал Нага, разевал рот, мышцы на его руках, теле, шее вздулись, Антон застыл, растерянно глядя, как на лагерь надвигался пылевой смерч — такой же, как тот, что гонялся за курицей, но в десятки раз больше и мощнее. Впервые вижу такой огромный вихрь, называемый в Америке dust devil.

А потом щелк — и время понеслось, опережая мысль. Лагерь накрыло поднятой пылью, донесся треск, хлопки. Метался между палаток Нага, что-то кричал. Завизжала Гаечка, завопил Димон Чабанов.

— Из палаток все! Живо! — взревел Нага.

Я бросился спасать Гаечку, думая, что Димоны справятся сами. Леонид Эдуардович тоже скрылся в пылевом вихре, как и Алекс. Залетала по кругу его широкополая шляпа.

— Держи! — командовал Каретников. — Трос… Твою… А-а-а…

Заорали москвичи, увидевшие бушующую стихию, взрослые гнали их по косе прочь от опасности.

Я влетел в вихрь. Резкий порыв ветра ударил в лицо, толкнул в грудь. Присев и вскинув руки, я зажмурился на миг, а когда открыл глаза, на меня неслась махина палатки, все поднимаясь вверх. Ни хрена на видя из-за песка в глазах, я ухватился за мазнувший по лицу трос — надо удержать палатку, ее же в море унесет!

Но — еще мощный порыв ветра, и трос впился в ладони, скользнул, раздирая их. Вскрикнув, я разжал пальцы. Будто гигантский целлофановый пакет, палатка летела, гонимая ветром. Она стояла входом от моря, вихрь просто залетел внутрь, и силясь вырваться, поднял ее, унося вместе с ластами, масками, одеялами, Бориным матрасом…

Надеюсь, внутри никого не было, потому что…

Палатка упала в воду метрах в пятидесяти от берега, ее надуло пузырем и начало уносить в море. Теперь Антон не растерялся, прямо в футболке и шортах плюхнулся в воду и погреб за палаткой. Чуть дальше в воду бросился Тимофей.

— Саша! — позвал я Гаечку, обернувшись.

Вихрь рассеялся в море, оставив поваленные палатки, разбросанную посуду и вещи, перемешанные с песком, листьями, обломками веток.

Из-под палатки вылез Минаев, потирая лоб. Чабанов стоял. Нага метался по стоянке, заглядывая под брезент, и звал:

— Саша! Саша, отзовись, ты здесь?

Девушка молчала. Я смотрел на отдаляющуюся палатку в море. Понимание обрушилось ледяной водой: Саша там, внутри, совершенно беспомощная. Я вспомнил, как при установке на меня упала эта махина, когда я не удержал опору. Я забарахтался, не в силах подняться, накатила паника, что задохнусь…

— Саша в море! — крикнул я, метнулся к ластам, которые не убрали в палатку, побежал к воде… и заметил, что течение уносит палатку не строго в море, а смещает на юг вдоль берега.

— Берегом — на юг! — крикнул я Наге, Илье, Димонам — всем, кто сильный и молодой. — Ласты в зубы — и берегом на юг, а оттуда стартуем наперерез.

Я побежал по песку, задыхаясь от волнения.

— Держись, Гаечка, борись! Мы тебя вытащим, только не сдавайся!

Отбежав достаточно, я полез в море и пошлепал по мелководью, зажав ласты под мышкой. Ветер дул с суши, подталкивал в спину. Скорее! Еще скорее! Я выжимал из тела максимум, ломился по мелководью к цели. Она приближалась слишком медленно.

Когда вода достигла бедер, бежать стало неудобно, я принялся надевать ласты, отстраненно замечая, что вода обильно окрашивается кровью. И по фиг! Надо Сашу спасать.

Гаечка жива. Она там, в палатке. Ее сдавило, прижало руки, она медленно погружается под воду. По спине продрал мороз, будто это меня стиснуло со всех сторон, не хватает кислорода, вода плещется у самых ноздрей…

Чем больше площадь предмета, тем выше его парусность. Соответственно, чем глубже палатка опустится в воду, тем медленнее будет уплывать. Но так выше шансы задохнуться.

— Держись, Гайка! — кричал я, рвал жилы и все равно понимал, что не успеваю.

Она утонет…

Вспомнилось, что там есть Борин матрас, Гаечка может за него ухватиться… Это если ее тем матрасом не придавило. Если придавило, то зря я бегу. Поздно.

Нет! Не поздно!

Казалось, я барахтался на месте, палатка все удалялась и удалялась. Поочередно накатывали то бессилие, и конечности тяжелели, то гнев, придающий сил.

Похоже, я единственный не сдался, но постепенно слабел, отставал, потом снова бросался вперед. Оглянулся на берег — и не разглядел ни лагеря, ни людей, ни даже кустов — просто желтая линия берега. Ужас сковал движения. Хватит ли сил вернуться? Пока еще не поздно. Но как, когда там, в палатке, задыхается наша Гаечка⁈ Нет, я не отступлю, как жить с понимание, что сдался и погубил человека?

Донесся странный рокот, и вскоре я увидел моторную лодку, движущуюся от берега, задергался, замахал руками. Рыбаки!!! Сюда, скорее сюда!

Приблизившись, лодка сбавила скорость, и я увидел двух бородатых мужиков, как с картинки о старателях, и Леонида Эдуардовича. Это за нами, ура!

Они пронеслись мимо меня к палатке, обошли ее по широкой дуге. Каретников нырнул, за ним в воду прыгнул бородач. Теперь есть шанс спасти Гаечку! Это придало сил, и я бешено заработал конечностями.

Палатку стало сносить медленнее, лодка то и дело включала мотор и двигалась туда-сюда. Когда я наконец доплыл, Леонид Эдуардович кромсал брезент огромным тесаком. Вопреки моим опасениям, брезент не сплюснуло, наоборот, он раздулся пузырем, это увеличивало парусность, но давало запас кислорода.

— Жива? — спросил я издали у Каретникова.

Он обернулся, кивнул, и я враз ослабел: адреналин схлынул, сил бороться не осталось. Перевернулся на спину, раскинул руки-ноги. Я чертовски устал. Еще немного, и спасать пришлось бы меня. Тихонько поскуливала Гаечка. Трещал брезент. Как только появилось достаточно большое отверстие, она высунула голову и принялась хватать воздух открытым ртом. Лицо ее было красным, влажным, и непонятно, что это — вода, слезы или пот. Еще я понял, что Гаечка выжила благодаря Бориному матрасу. Всплыла, залезла на него. Клапаны оказались внизу, в воде, иначе ей бы хватило сил выбраться через окно, а так поднять мокрый брезент не хватало сил.

Как же правы ныряльщики, которые всегда берут с собой нож!

Саша буквально выпала в воду. Можно сказать, это ее второе рождение. Бородач, оставшийся в лодке, помог ей выбраться. Скрутившись калачиком, обхватив колени, Гаечка устроилась на деревянной скамье. Рыбак укрыл ее покрывалом, сунул под нос флягу.

— Держи, Элли. Впервые такое вижу, чтобы — как в сказке, девочка улетела вместе с домиком.

Гаечка трясущейся рукой попыталась свинтить крышку — не вышло, и рыбак сделал это сам. Девушка поднесла флягу ко рту, постучала зубами о горлышко, хлебнула от души — и выплюнула жидкость, выпучив глаза, закашлялась.

— Пей! — велел бородач. — Только не жадничай. Тебе надо расслабиться.

К лодке подплыл бледный и взъерошенный Алекс, рывком перегнулся через борт и, не снимая ласт, сел на деревянную лавку рядом с Гаечкой, обнял ее. Девушка сморщила нос и заревела, ткнувшись носом ему в грудь.

— Ну и напугала ты нас, — твердил он.

Бородач наблюдал за молодежью с умилением и улыбкой, аж руки на груди лодочкой сложил.

Леонид Эдуардович и второй рыбак пытались привязать палатку к лодке длинной веревкой, чтобы отбуксировать ее к берегу. Наконец у них это получилось, и они полезли в лодку, я — вслед за ними.

Гаечка к тому моменту немного успокоилась. Обхватив себя руками, она покачивалась из стороны в сторону. Рыбак закручивал флягу.

— Вот так.

— Неужели ты думала, что мы тебя бросим? — спросил Алекс.

— Нет, — мотнула головой она. — Но знаешь, как с-страшно. Ты там, душно, д-дышать нечем. С — с-с… Сначала ждешь, что тебя вот-вот с-спасут, потом п-понимаешь, что уже спасли бы, и что-то н-н-н… Не так. После начинаешь з-задыхаться, метаться и выть от б-бессилия. И понимаешь, что задохнешься тут к черту или с-сваришься. И только потом твое вареное тело вытащат с-спасатели. У-ужас.

Лодка завела мотором и медленно поплыла к берегу. Запахло горючим — Гаечка расчихалась.

В воде никого не было: ни Наги, ни Тимофея, ни Димонов. Все повернули назад, когда поняли, что не справляются, потому что реально было уплыть в открытое море и там утонуть, обессилев. Только Алекс плыл до конца. Как и у меня, у него от перенапряжения тряслись ноги. Похоже, мальчик-мажор, не знавший отказа, запал на Гаечку, которая к нему холодна.

Для него этот лагерь особенно поучителен: он столько раз получил по носу, сколько за всю жизнь не получал.

Лодка все плыла и плыла. Меня тоже начало трясти, только сейчас стало понятно, как далеко я заплыл. Мог бы ведь и палатку не догнать… точнее, я уже понимал, что не догоню ее, и обратный путь мог не осилить, ведь течение уносит в море.

Берег медленно приближался. Я заметил столпотворение, куда мы и направились. Сейчас, наверное, каждый чувствовал себя Эгеем, всматривающимся в паруса: белые или черные? Погиб ли Тесей или нет? Вот только парусов у нас нет.

Ветер еле доносил голоса. Леонид Эдуардович сел на нос и закричал:

— Все в порядке! Норма! Окей!

Замахал руками, начал изображать сердца и «Класс», но было сильно далеко, и остальные не понимали его. Когда поняли, запрыгали, начали обниматься. Гаечка осознала, что весь сыр-бор из-за нее, и с головой укуталась покрывалом.

На мелководье мы выпрыгнули за борт, в лодке только Гаечка осталась, дотолкали посудину к берегу под рукоплескание москвичей, и воспитателей, и смахивающей слезы Илоны.

Алекс протянул руку Гаечке, но она застеснялась, заартачилась, с ужасом глядя на встречающую ее толпу. Тогда я побежал на берег и обратился к Валентину Николаевичу, от которого несло корвалолом:

— Саша боится выходить, у нее стресс. Можно устроить, чтобы все ушли или хотя бы не так шумели?

— Честно, нет на это сил. Я думал, меня удар хватит. Уж и похоронили ее. Если бы не Леонид… — он покачал головой. — Если бы тут не жили рыбаки…

Илона Анатольевна побежала к Гаечке, протянула ей руку. Девушка всхлипнула; будто спохватившись, испуганно посмотрела на Алекса, поправила мокрую перекошенную футболку и потянулась к Илоне. Та развернула покрывало, укутала Гаечку, отдала чужую накидку рыбакам. Девушка обняла учительницу, затряслась, и они отошли в сторону, Илона гладила Гаечку по голове, шептала что-то ободряющее.

Алекс проводил ее взглядом, кусая губы и сжимая-разжимая кулаки. Сел на песок, провел руками по лицу и замер. Я сел рядом, похлопал его по спине.

— Ты молодец. Спасибо. Один не сдался.

— Ты тоже не сдался. А ведь ты не приморский житель!

— Чуть не сдох, — признался он. — Капец, трясет, как при Паркинсоне.

— То же самое.

Взрослые залезли в море, начали вытаскивать палатку, которая намокла и держалась на плаву за счет матраса. Москвичи ходили между палатками, как воины на поле битвы — над поверженными боевыми товарищами, собирали вещи. Кто-то находил вещь, поднимал, вокруг него собиралась толпа, отзывался хозяин, и снова начинались поиски. Юленька нашла свои солнцезащитные очки разбитыми, заплакала.

Лихолетова уселась рядом с Илоной Анатольевной, обнимающей Гаечку. Алекс смотрел на них с умилением, словно подменили парня.

— Она тебе нравится? — спросил я, наблюдая на расслабленным Алексом.

Он сразу подобрался, вскинул голову и спросил:

— Это так заметно?

— Если не присматриваться, то нет. Кажется, что ты волочишься за очередной девчонкой.

— Да… то есть нет. Она мне нравится гораздо больше любой другой девчонки, а я ей, похоже, нет.

Так ли это? Гаечка очень скрытная. Я заметил, что она ведет себя более развязно, флиртует со всеми подряд — явно пытается привлечь внимание. Вот только чье? Алекса? Тимофея? Или ей приглянулся кто-то из москвичей? Только не Алекс! Он, конечно, отличный товарищ и герой, но очень уж любит противоположный пол.

— А если бы в палатке была не Саша, ты поплыл бы?

Алекс дернул плечами.

— Да. Но без риска для жизни. — Он посмотрел на меня с вызовом.

Я не удержался от нравоучений:

— Алекс, с твоей харизмой ты вскружишь голову кому угодно. Не трогай Сашу, хорошо?

Вот теперь он буквально излучал враждебность, хотелось отвести взгляд, но я уставился на него с вызовом. Наверное, в этот момент мы напоминали двух ощетинившихся котов.

— Послушай, — проговорил он вроде миролюбиво, но голос его сочился враждебностью. — Да. Я пообещал аккуратнее с девками. То есть с теми, кто для меня девки! Саша — другое. Или ты положил на нее глаз? Если так… Да по фиг, если честно. От нее я не отступлюсь даже ради нашей дружбы!

Ого заявочки!

— И вообще, если она тебе нравится, чего она еще одна? — продолжал Алекс. — Или тебя взбесило то, что ее могут из-под носа увести?

— Утихни, — шепнул я. — Разошелся-то как. Она мне как сестра, и я не хочу, чтобы близкий человек влюбился в бабника и мучился.

— Я могу завязать, — растерянно проговорил Алекс, стукнул себя в грудь. — У меня впервые такое! Ни на кого смотреть не могу, только она в башке. И рад бы выгнать ее оттуда, не могу! Я ради нее на что угодно готов!

Он был абсолютно искренен. Но проблема-то в другом.

— Шанс, что ты остановишься, один из ста, — озвучил я свои мысли.

— В смысле — остановлюсь?

— Перестанешь волочиться за юбками. Да, на время остановишься, пока новая игрушка тебе не надоест. Тебя ведь зацепила ее холодность, да?

— Она особенная, — ушел от ответа Алекс.

— И чем же? — улыбнулся я.

О том, что Саша пишет стихи и мечтает стать писателем, он не знал.

— Ну… в ней чувствуется глубина. Она настоящая.

Интересно, он это и правда увидел или нафантазировал? Я развил мысль:

— Кажется мне, глубина ее — в холодности. Ты привык, что девушки сами на тебя набрасываются. Еще и, наверное, в школе за тебя дрались.

Алекс самодовольно улыбнулся.

— Было дело, да.

— Видишь, люди, не представляющие ценности, для тебя расходники. И так же будет с Сашей, когда ты получишь от нее то, что тебе нужно. Она станет для тебя как все. И сразу обмелеет океан, исчезнет глубина.

— Неправда! — мотнул головой он и сжал челюсти, готовый в горло мне вцепиться.

— Откуда ж ты знаешь, правда или нет, если это у тебя впервые?

— Чувствую!

— Чувства обманывают.

— А ты откуда знаешь? — не сдавался он. — Что со мной будет дальше?

— Наблюдения, совпадающие со статистическими данными.

— Паш, не гони, а? — раздраженно бросил Алекс. — Чего прицепился, когда я ей, скорее всего, безразличен?

Хорошо, если бы так.

— Я не потащу ее в постель, обещаю, — наконец сказал он. — Если она ответит взаимностью! А это не факт. Саша не та девушка, с которой можно развлечься, и все. Я, когда плыл, думал, что если не успею, утоплюсь на фиг.

Он с неописуемой нежностью смотрел на Гаечку.

— Если ты обидишь нашу Сашеньку, я тебя найду, так и знай, и ты об этом пожалеешь, — спокойно сказал я таким тоном, что мои слова не вызвали сомнений. — Так что десять раз подумай, нужно ли оно тебе.

— Ты мне угрожаешь? И что ты мне сделаешь? — В его голосе проскользнула ирония.

— Давай сходим в тир, — холодно ответил я. — И ты увидишь. Раздобыть огнестрел в наше время несложно — при должной сноровке и круглой сумме в кармане. Меня даже никто не заподозрит. Еще раз говорю: я не позволю обижать своих, и еще раз спрашиваю, нужно ли оно тебе?

— Нужно, — ни секунды не сомневаясь, ответил он.

Тем временем взрослые, а также Тимофей, Илья, Димоны выволокли на берег палатку, словно выпотрошенного кита, ее сразу же облепило песком.

— Похоже, сегодня будем ночевать под открытым небом, — констатировал факт Алекс. — Мы даже с подкреплением мокрую палатку не установим.

Порыв ветра швырнул ему в лицо песок — еле успел зажмуриться. После того, как унес палатку, ветер, будто расшалившийся ребенок, нахулиганился и устал, и чем ближе сумерки, тем он незаметнее.

— А если толпой навалимся? — предложил я. — Трое держат опоры, двое натягивают тросы.

— Там дырень огромная, — напомнил Алекс. — Прорезали, когда Сашу доставали. Зашить бы…

Взрослые волоком оттащили палатку к остальным. Я встал, чтобы им помочь, но ноги не держали, и я плюхнулся на задницу. Все еще было как в тумане, чувства спали.

Всем лагерем москвичи искали разлетевшуюся посуду, сносили найденное к Любке.

Гаечка легла на покрывало, положила голову на колени Илоны и заснула — перенервничала, и ее рыбаки водкой напоили, с непривычки оно здорово в голову бьет. Алекс глянул куда-то вниз, и его так перекосило, что он аж плечами передернул.

— Пашка, тебе не больно?

— А что…

Руки! До меня дошло, на что он так среагировал, и я посмотрел на свои ладони: на обеих были глубокие раны, словно полоснули бензопилой и присыпали песком. Затошнило, внутренности скрутило в ледяной узел.

А ведь боли я не чувствовал! Как отрезало.