Тимофей очень любил свою бывшую дачу и пропадал в основном там, вот и сейчас убежал помогать копать картошку Лидии, которая взяла выходной. Не убежал — улетел, окрыленный осознанием своей избранности.

Сегодня я должен был принимать у Сергея свою квартиру. Она уже давно готова, осталось купить туда мебель. Просто там жил мой прораб, теперь он сделал себе квартирку наверху, прямо надо мной — чтобы проще было отапливать зимой. Сергей предложил кровати, стол, табуреты изготовить самостоятельно и вскрыть лаком, и мне его предложение нравилось. Шкафы он тоже мог сделать, но придется подождать.

Мебель я мог и купить, но память взрослого не позволяла, потому что косорылая мебель стоила, как крыло самолета, а не косорылая импортная — как машина. Через несколько лет начнут плодиться мебельные фабрики, выбор появится огромный, все подешевеет и приобретет приличный вид.

Наверняка, если поездить по России, где-нибудь в Пензе можно найти неплохого производителя, который не знает, как организовать точки сбыта…

Кстати, интересная тема: одним из первых договориться с мебельной фабрикой и брать товар под реализацию, сидеть на проценте. Начиная с нулевых все будут так делать, но пока многие даже не догадываются, что так можно.

Проблема все та же: я в единственном экземпляре, нужны люди, которые будут развивать мою идею. То же самое можно замутить с продуктами: брать под реализацию у производителя, арендовать ангары за городом и назвать это место оптово-розничным складом.

Где, блин, взять людей? Бабушку подрядить? Так у нее есть дело, от которого она не откажется. Каналья занят, Лидия не того склада… Человек с улицы может подставить и точно будет воровать, какую зарплату ему ни предложи. Квазипуп жадный, отожмет бизнес. Тетя Ира беременная. Кто-то из родителей друзей? Гаечкина мать почти без работы, мама Кабанова на шее несовершеннолетнего сына. Но это совсем не те люди, они просто не потянут. Делать кого-то своей марионеткой, программировать, чтобы не воровал, нельзя. Вот бы у Ильи проснулся талант супербизнесмена!

Пока мы повзрослеем, все лучшие места будут заняты, и склады откроет какой-нибудь проныра…

— О чем задумался? — поинтересовался Илья, который тоже долго молчал, погруженный в свои мысли.

Я поделился, друг грустно кивнул:

— Да, как-то поздно мы родились. Тебе бы быть на три года старше, таких дел можно было бы наворотить!

— Вот я и ищу способы, но пока не нахожу. Ладно, подумаю об этом позже. Давай к Илоне заскочим, посмотрим, как она. Может, заметим что-то необычное… Хотя, скорее всего, зря. Ни у кого дар не проявляет себя сразу.

Взяв пирожных к чаю, мы сперва позвонили Илоне, убедились, что она свободна, и только потом нагрянули в гости.

В прихожей была куча обуви — к Илоне нагрянули гости, видимо, она отправила их на море и приняла нас. Проводила на кухню и сказала:

— Сегодня десять утра, а мне уже позвонили трижды.

— Надеюсь, не та бешеная бабка? — спросил я.

— Нет, слава богу. Трое ребят, двое были у нас, один новенький, и мама мальчика, который далеко живет. Вопросы были разные, но главное — они есть.

Учительница засуетилась на кухне, достала фарфоровый заварник в форме слоника, с порыжевшим сколом на хоботке, разлила заварку по чашкам. Я выставил пирожные на стол, всматриваясь в Илону Анатольевну и стараясь найти необычное.

— Честно, не думала, что затея найдет такой отклик, до последнего были сомнения.

— Не поверите, я тоже, — признался я. — Внимание привлечь у нас получилось, заинтересовать ребят получилось, теперь предстоит самое сложное — не обмануть доверие и мотивировать быть лучше. Нужны интересные и полезные бесплатные секции.

— Кто ж пойдет работать бесплатно? — усмехнулась Илона Анатольевна.

— Никто, — сказал я. — Каждый труд должен быть оплачен. Специалист будет получать немного, две тысячи за занятие, но зато сразу на руки живыми деньгами.

— Я бы вела английский, — предложила Илона. — Вера Ивановна может вести основы стихосложения для творческих детей…

— А Саша может ей помогать, — дополнил Илья. — У нее взрослые стихи, очень хорошие.

— Знаю, — кивнула Илона. — Да! Взрослый ведет, кто-то талантливый замещает. Например ты, Паша. У тебя неплохой английский. Но вот в чем беда: все это осуществимо, пока ты можешь оплачивать все эти кружки. А когда будут филиалы в других городах? Кто будет оплачивать аренду помещений, тренеров, учителей?

И правда ведь — кто? В голове завертелись шестеренки, и я почти воочию увидел будущее, себя за рулем какой-то иномарки… Появилось ощущение, что мне нужно осознать что-то важное, от чего зависит будущее. Что⁈

— Я не буду стоять на месте, мои возможности вырастут, — попытался я ответить на ее вопрос: — Это будет наша и только наша организация. Никакой политики.

Сказал и не поверил. Не дадут нам спокойно жить. В голове будто что-то щелкнуло, и нашелся выход: действовать надо превентивно. Паниковать не стоит, нужно позаботиться о будущем заранее, минимизировать риски, обзавестись друзьями среди политиков. Среди внушаемых политиков, которые разинут роток на раскрученную молодежную организацию. Они же будут оплачивать весь банкет, а когда наступят выборы…

Тогда буду действовать по ситуации. Без моей суггестии надеяться было бы не на что. Выборы у нас в девяносто шестом, время есть, чтобы выбрать самого безопасного партнера.

Илона тоже не поверила, покачала головой и тяжело вздохнула.

Илья посмотрел на меня, в его взгляде читались знаки вопроса. У него слишком мало опыта, чтобы играть в политику. Признаться, что касается подковерной возни, интриг и многоходовок, у меня, даже если брать в расчет опыт взрослого, его тоже нет. В отличие от политиков, я предпочитал жить честно и всегда держал слово, даже если от этого терял.

Обсудив с Илоной Анатольевной планы на будущее, мы с Ильей удалились. Беседа вышла очень плодотворной, придумалось много чего интересного. Будет нам чем заняться и где развернуться!

— Пойдем Сашке расскажем, — предложил Илья. — Ну, про меня. Все равно это тут, рядом.

Звать Гаечку не пришлось, она скребла метлой дворик перед домом, напевая что-то под нос. Вот вроде частный дом и пара соток земли, а разделен на несколько хозяев, и слышно, как соседи за стенкой скандалят. Вон, какой-то мужик поет песню про коня пьяным голосом.

— Привет, сестра! — помахал ей Илья, улыбаясь от уха до уха.

Гаечка выпрямилась с самодельной метлой из полыни, удивленно на него уставилась. Мы подошли к невысокому, чуть выше колена, заборчику, огораживающему их огородик с помидорами, картошкой и смородиной, уже отдавшей плоды.

— Можешь меня поздравить, теперь я тоже одаренный, — похвастался Илья, и Гаечка улыбнулась, пожала его руку.

— А что у тебя?

Илья повел плечами.

— Пока не знаю. Скоро выяснится.

Саша обратилась ко мне, сложив руки на груди лодочкой.

— Паш, пожалуйста, вели соседу заткнуться, а то напьется и орет всю ночь. Спать невозможно! Брат его убьет, если он не заткнутся. И сядет.

Песня оборвалась.

— Заткнись сама, ведьма! — прохрипели в открытую форточку.

Или казалось, или оттуда и правда тянуло сивухой.

— Как его зовут? — спросил я у Гаечки.

— Толян Мухин.

В квартире Толяна что-то разбилось, донесся мат.

— Анатолий! — позвал я его менторским тоном и был тотчас послан, но не обратил на это внимания и продолжил: — Сейчас ты выйдешь на порог, извинишься и больше никогда не притронешься к алкоголю.

Гаечке я прошептал:

— Не все люди меня слушаются, большинство бросается с кулаками, подсознательно чувствуя, что их хотят прогнуть…

В квартире Мухина снова что-то грохнуло, опять выругался хозяин.

— Кажется, пора валить, — проговорил Илья.

В этот момент на пороге появился Мухин с дробовиком, переломил затвор, сунул патрон в ствол…

Ах ты придурок! Ты что же, стрелять собрался⁈

— Прекратить! — взревел я. — Бросить ружье!

В этот раз внушение, подстегнутое злостью, подействовало, и Мухин замер с переломленным стволом. Я подошел и забрал его, разрядил и повторил внушение:

— Тебе станет стыдно. Ты бросишь пить алкоголь навсегда и извинишься перед соседями, попросишь, чтобы простили засранца.

— Круто! — в один голос воскликнули Саша и Илья, выглядывающие из-за деревянной двери Гаечкиной квартиры.

— Отомри! — велел я, и Мухин отмер, попятился, непонимающе вертя головой и кашляя.

— Прос… простите засранца! — взмолился он и брякнулся на колени.

Гаечка смотрела широко распахнутыми глазами, где читался страх.

— У каждого дара есть темная сторона, — проговорил я.

— И у моего? — спросила Саша.

— Да. Например, паталогическая привязанность излеченных. Возможно, что-то еще…

Из-за моей спины донесся зычный мужской голос:

— Отойди от детей, мразь!

Это Мухину кричал вернувшийся с моря Гаечкин брат Степан, он устремился к алкоголику с явным намерением пересчитать ему ребра, но на его пути встал я, раскинул руки.

— Стой! Он, видишь, прощения просит.

Покачиваясь из стороны в сторону, как болванчик, пустоглазый Толян твердил, как заведенный:

— Не буду, не буду, не буду…

— Свободен, — скомандовал я ему. — Помни о том, что я сказал.

Мухин исчез в своей квартире, где скулил и завывал.

— Что это с ним? — удивился Толян.

Я пожал плечами.

— Белочка, наверное. А может, озарение и раскаяние.

— В белку я верю больше, — проворчал Степан, встал на цыпочки и плюнул в форточку Толяна. — Скотина, сколько нервов испортил! И не убьешь его, падлу.

— Больше вредить не будет, — пообещал я.

Я, Гаечка и Илья молча направились в сторону моего недостроенного дома. Демонстрация моих умений произвела на Сашу тягостное впечатление. Заговорила она спустя полминуты.

— Он реально завтра бросит пить?

— Сто процентов, — пообещал я.

И снова молчание. Возле забора мы остановились, и Гаечка спросила, набычившись:

— И меня ты можешь превратить в зомби? Заставить меня делать то, что я не хочу. Это же чудовищно! Я тебя боюсь.

— Тебя — не могу, — сказал я и кивнул на Илью. — И его не могу. Да и нельзя мне насиловать сознание людей, использовать дар себе во благо, я же говорил.

— Пообещай, — уперлась Гаечка.

Я приложил руку к груди.

— Обещаю, что не буду влиять на твое сознание, что бы ни случилось. Веришь?

Гаечка тяжело вздохнула.

— Опасный у тебя дар. Теперь я буду тебя бояться.

— Да, — кивнул я, — соблазнов много, но я не злоупотребляю даром, даже матери своей, которая делает глупость за глупостью, ничего не внушал. Нельзя мне.

— Ладно, верю, — наконец расслабилась Гаечка, посмотрела на двухэтажное здание, где будут гостевые квартиры. — Ты прям как помещик. Целое имение у тебя.

На втором этаже распахнулось окно, высунулся Сергей и помахал рукой.

— О, привет, начальник! Заходи, принимай работу.

— Парни где? — спросил я.

— Сделал им выходной, пусть отдохнут. Так они не хотят, представляешь? Грозились вечером прийти, сосиски на костре пожарить.

Рука потянулась к калитке, но Гаечка тронула меня за плечо, спросила одними губами:

— Алтанбаев — твое работа? И Каюк?

— И беспризорники, — не стал кривить душой я. — И Света, жена Сергея. Они смертники, спились бы и погибли в течение пяти лет, а так будут жить.

— Хорошо, — сказала Гаечка без особой радости, подумала и добавила уже увереннее: — Здорово, на самом деле. А Наташа, твоя сестра?

— Нет! Все, что с ней происходит — ее и только ее заслуга.

Гаечка выдохнула облегченно, но снова не дала мне войти.

— Слушай… а если я попрошу кое-что мне внушить? Ну, чтобы я перестала бояться людей. Поможешь? Реально сильно мешает, и с Алексом мешает, я каменею рядом с ним, а так хотелось бы стать нормальной…

— Давай я приму дом, и поговорим, — не стал обнадеживать ее я.

Ноо намекнула, что одаренные должны знать о своем даре и нести ответственность. Но вот какие возникают сложности!

В моей квартире меня уже ждал самодельный стол и табурет — как пример того, что может Сергей. Выглядели они простенько, но добротно.

— Ну, как? Делаем мебель? — спросил прораб.

— Мне нравится, — высказал свое мнение Илья.

— И мне нравится, — оценила Гаечка. — Я б себе в кухню хотела бы такие табуретки.

— Делаем, — кивнул я.

Сергей шагнул к столу, взял альбомный лист.

— Я эскизы набросал, как это будет выглядеть и какие иметь размеры. Вот, например, прихожая: тумба метр на метр. Наверху телефон, ниже полка для газет, записной книжки и всякой мелочевки, и еще две полки для обуви…

— Выдвижной ящик вверху можете сделать? — спросил я.

Сергей задумался где-то на минуту, кивнул.

— Без проблем. — И внес правки в эскиз.

— И ниже тоже выдвижные ящики, — попросил я. — Обувницу отдельно, вот тут. Одной полочки достаточно.

— Сделаю. Смотри, что еще. Вот тут тумба заканчивается и — ниша под зеркало. Дальше шкаф. Одну дверцу открываешь, а там штанга. Эту открываешь, тут полки.

— Отлично.

Мы переместились в одну спальню, во вторую. Сергей предлагал толковые решения, я соглашался. Тем более и цена его мебели оказалась приемлемой — раза в три ниже, чем в магазинах.

— Когда вы планируете заселяться? — спросил он.

— Тридцатого— тридцать первого августа. Мы учимся в Николаевке, ездить из города неудобно.

— Две недели… Успею! Еще надо будет приобрести газовую плитку и баллон. И ты говорил, что проведешь телефон…

Я хлопнул себе по лбу.

Все уже готово, мама написала заявление, меня поставили в очередь, осталось только деньги занести. Неделя — и будет готово.

— Завтра же займусь, все будет. Поставлю телефон в прихожую, чтобы все могли пользоваться.

Воцарилось молчание, его заполнила Гаечка, взяла меня под руку и заискивающе заглянула в глаза.

— Покажи большой дом, пожа-алуйста!

— Он еще не готов, — сказал Сергей.

— Мне хоть помечтать, — попросила Гаечка. — Никогда в таком большом доме не была. Он реально больше, чем у Райко.

Вспомнился героический Петр, сосланный злодеем-Кормом на все лето в крымские лагеря.

Сергей пошел вместе с нами, отчитался, что сделал разводку электрики, вот проект, и труб. Мы походили по комнатам, Гаечка, роняя слюну, спрашивала, где что будет, ахала, охала, выглядывала в застекленные окна. Казалось, она забыла, что просила себя закодировать, но нет, как только Сергей ушел, снова на меня насела:

— Избавишь меня от страха людей?

Я сел на ступеньку лестничного пролета, похлопал рядом, предлагая и ей сесть. Гаечка осталась на ногах, скрестила руки на груди.

— Я могу попытаться. Скорее всего, ничего не получится, но, если получится, будет только хуже. Потому что ты должна справиться с этим сама, тогда ты получишь какой-то очень важный навык, станешь сильнее и ценнее, а иначе я лишу тебя пути, понимаешь? Это будешь уже не ты, твой путь за тебя пройдет мой дар, и ничего хорошего ты не получишь. Решай, будешь идти сама, накачивать мышцы, или воспользуешься экзоскелетом, и непонятно, что станет с твоими навыками.

Гаечка глубоко задумалась, аж задышала неровно. Наконец вскинула подбородок, мотнула головой.

— Нет, я сама.

— Мужественно, — оценил ее выбор Илья и осторожно поинтересовался у меня: — Ты можешь заставить человека себя любить?

— Теоретически. Но никогда этого не проверну с той, которую люблю, потому что это насилие.

Покраснев, Гаечка спросила:

— Если Алекс мне изменит, ты сможешь наслать на него нестоячку?

Мы с Ильей засмеялись.

— Скорее это ты такое можешь, — предположил Илья. — Алекс играет с огнем.

Пофантазировав, что можно наворотить с помощью моего дара, мы разошлись. Гаечка отправилась домой, мы с Ильей пошли на базу.

Все это время я не сводил с него глаз, но так ничего особенного не обнаружил. А еще в голове вертелось понимание, что мне очень что-то нужно. Сделать или осознать, пока непонятно. Ощущение было, как если знаешь слово и вдруг забыл его, оно потерялось где-то в памяти, и никак его не достать.

* * *

Ночью у соседей наверху тарахтела стиральная машинка. Так тарахтела, что, уснув, я будто перенесся в будущее и снова стал взрослым. Где-то тарахтел крупнокалиберный пулемет, а я стоял на побитой осколками, будто оспой, дороге, сбегающей с холма, вдалеке виднелся истекающий дымом родной город. С одной стороны вместо горы раскинулось полыхающее пшеничное поле. Огонь шел стеной, не оставляя шанса налитым колосьям.

С другой стороны полыхал лес, тянуло дымом. На дорогу выбежало семейство косуль вместе с остромордыми шакалами, животные заметались. Кудахча, вылетел фазан, чуть не врезался в бегущего зайца.

Раз — и я в городе, заваленном обгорелыми трупами, посеченными осколками. Обугленные остовы пятиэтажек таращат черные глазницы окон, кое-где сочится дымок.

Вот набережная с разбросанными осколками. Вздыбившиеся плиты. Воронки, выстланные стеклянистой субстанцией с вплавленными в нее костями.

Здание театра с проваленной крышей опирается на колонны, будто раненный боец с перебитыми ногами, пытающийся встать.

Мне показывают последствия той войны, или это всего лишь сон? Слишком, мать его, реалистичный сон! И до чего же больно смотреть на разрушенный родной город! На город, где мальчишкой бегал по этим улицам, смотрел, как все строится, рос вместе с домами, с тополями, воровал ягоды с черешни под окном злой старухи. Потом спустя много лет вернулся взрослым, ходил по изменившимся улицам, перебирал детские мечты, рассматривал их и примерял на себя — сравнивал то, каким хотел стать, с тем, кем стал.

Когда все то, что ты любил, ровняют с землей, становится плевать, кто прав, кто виноват. Есть те, кого убивают в городе — свои, и те, кто наводит на него ракеты — враги.

И есть я, человек, способный это предотвратить. Для этого нужно найти точку невозврата, когда одни люди перестали для других быть людьми и превратились в цели. Вот, что мне нужно!