— Время! — торжественно объявил Энтони, и трибуны загалдели: — И первым своё блюдо презентует… ИСКАНДЕР ЦАРЕГРАДЦЕВ!!! ШУМУ!!! ШУМУ ЭТОМУ ГОСПОДИНУ!!!

Естественно — зрители зашумели так, что мои барабанные перепонки взмолились, чтобы мы поскорее покинули этот ужас. Я слышал, как ребята из моей группы скандируют, что-то невнятное. А неофициальный клуб исследователей красоток — явно, что-то нецензурное…

Видел, как некогда воспитанные студенты из аристократических семей вновь превращаются в лютых футбольных фанатов, которые пришли убивать за свою любимую команду.

Однако среди всего этого шума и хаоса я смог разглядеть один очень пристальный взгляд. Слегка светящийся… Внимательный.

Волгин стоял возле одного из выходов, прижавшись плечом к стене, и скрестив руки на груди. Он выглядел невозмутимо, но взгляд выдавал любопытство.

Смотри, Первый номер! Смотри внимательно. Рано или поздно мы с тобой обязательно встретимся. И, возможно, даже здесь.

Поставив перед судьями пиалы с чайниками, я отступил на полшага:

— Представляю вашему вниманию! Новое блюдо-чемпион: отядзукэ «Полярная сова».

И на трибунах стало заметно тише. Летающие камеры, заметив, что я покинул станцию, истерично полетели ко мне.

— Эм-м… — неподалёку от судий стоял Леон Кавинский. Могу понять его удивление и недоумение, ведь издалека моё блюдо выглядело, как миска каши.

Естественно, так оно и было задумано. Но одно дело задумать, а другое — стоять возле арбитров и смотреть, как огромное количество зрителей одновременно шокированы тем, что ты принёс на финал… кашу.

— Что это? — с нескрываемым интересом спросила Мишель.

Это было понятно исключительно по блеску в глазах, ибо голос у неё был негромким, ровным и абсолютно лишённым интонации. Прямо, как автоответчик в хорошем банке. Или голосовой ассистент… Чёртовы компьютерные ублюдки! Как же я их ненавидел…

— Выглядит очень… странно. — честно призналась Марика, но при этом продолжала улыбаться.

— Отядзукэ. — повторил я.

— Название мы уже знаем. Ты сразу нам его презентовал. Но… Я уверена, что отядзукэ выглядит иначе. Расскажи, что ты там намешал? — Мишель жадно потянулась к вилке, но Майлз успел перехватить её маленькую ручку.

— Понимаете, я решил сделать отядзукэ в русском стиле. — господи… если честно, то я сейчас чувствовал себя, как тот хозяин гаража на нашем шоу, что прогорел на акциях «БергБанка»: — Гречка вместо риса, жареный сиг, сало, квашеная капуста, малосольный огурец. Бульон — рыбный, на белом грибе, с иван-чаем и ходзичей.

— Звучит… спорно. — нагло соврал Майлз. Но я-то видел, как его глаза заблестели от нетерпения попробовать.

— Заливать надо самим. Но сначала попробуйте всё сухим. До бульона. Это два разных блюда, и второе не отменяет первое.

— Вот это наглость, Господин Цареградцев! — радостно улыбнулся Раневский: — То есть, нам ещё и работать.

— Работать. Вам за это и платят, Всеволод Владимирович. — не поворачивая головы, произнёс Симонов.

Раневский усмехнулся, а часть зала засмеялась. Напряжение чуть-чуть спало.

— Начнём. — ректор вооружился вилкой.

Арбитры попробовали моё отядзукэ без бульона.

Честно говоря, это были одни из самых длинных девяноста секунд моей жизни.

Первой к дегустации приступила Марика. Она подцепила вилкой огуречную соломку. Ту самую — ледяную и звонкую, продержанную десять минут в воде со льдом.

— Ой… Холодненькая! — с детским восторгом произнесла моя любимая учительница, но тут же словила на себе серьёзный взгляд Симонова и смущённо отвернулась.

Раневский пошёл сразу к рыбе. Он подцепил кусок сига вместе с кожей, поднял на уровень глаз, посмотрел на срез против света. Там была та самая полупрозрачная перламутровая середина, которая держится ровно двадцать минут после жарки.

Усмехнувшись, Всеволод Владимирович отправил кусочек рыбы в рот.

Жевал он долго и с закрытыми глазами, что для профессора было равносильно вставанию с места.

Мишель же начала с капусты. Она поддела ложкой ровно три волокна, попробовала, положила ложку и не сказала ничего. Совсем ничего. А потом ещё и глаза закрыла… Теперь мне было не понятно — отравил я её или облагодетельствовал.

Симонов ел методично. Он попробовал каждый компонент по отдельности, в том порядке, в котором они лежали на тарелке, слева направо, как читают строку: капуста, сало, гречка, рыба, огурец, шкварка. Между компонентами он делал паузу и один раз глотнул воды. Мне рассказывали про эту манеру… Типичный гид Мишлен. Так дегустируют не еду, а работу.

А первым дрогнул Майлз.

Он ел абсолютно без выражения, длинными худыми пальцами держа вилку, как хирургический инструмент. Дошёл до шкварки. Раскусил её. И задержал вилку в воздухе на секунду дольше, чем требовалось.

— А теперь, заливайте! — скомандовал я.

И они начали аккуратно заливать гречку чаем. Я смотрел, как горячий бульон льётся из стеклянных носиков тонкой ровной струёй, как встаёт пар — сначала прозрачный, а потом густой. Как последние лепестки сала, срезанные на слайсере до толщины папиросной бумаги, окончательно исчезают, отдав жир, и оставив после себя только маслянистый блеск на поверхности. Как гречка темнеет и набухает, но остаётся зерном, а не кашей, потому что семь минут сухого прокаливания сделали своё дело. Как хрустящая кожа сига поднимается над жидкостью островом, а нижняя часть куска начинает размягчаться и отдавать в бульон свой сладковатый сок. Как жареная квашеная капуста медленно распускает кислоту, и эта кислота идёт вверх, встречается с чайным танином и не дерётся с ним.

По арене пошёл аромат….

Это было, как в сказке! Зрители сидят в амфитеатре, внизу горячий пар от пяти пиал… И по всем законам физики — никто ничего не должен почувствовать дальше третьего ряда. Но вентиляция на «Арене Звёзд» сделал своё коварное дело… Тёплый воздух с площадок поднимался к трибунам, и через двадцать секунд после того, как они залили гречу из чайников, зрители начали волноваться.

Они вытягивали шеи, поворачивать носы по ветру, втягивать носом аромат… И сглатывать набежавшую слюну.

А потом стало тихо. По-настоящему тихо.

Первой заговорила Марика, и голос у неё был… немного странный.

— Ой… — выдохнула она: — Извините…

Она быстро вытерла глаз тыльной стороной ладони, надеясь, что камеры не поймают. Но камеры поймали. Её лицо во весь экран висело над ареной, и по трибунам прошёл такой звук, какой бывает, когда огромное количество человек одновременно втягивают воздух.

— Госпожа Кольцова. — холодно произнёс Симонов: — Формулируйте!

— Я формулирую… Я сейчас… — она отложила ложку: — Это как у бабушки… Почти. Но есть, что-то неописуемо новое. Свежее… Я узнаю, но не узнаю одновременно. Как будто, нечто старое. Знакомое… Словно бабушкин ковёр, который постирали. И теперь там новые яркие оттенки.

— И это всё? — жёстко надавил ректор.

— Я ем и понимаю головой, что это ресторан. Я вижу, что тут работы часов на десять… Что каждая мелочь сделана нарочно. Что огурец нарезан так, а не иначе, потому что иначе он хрустнет один раз, а так — четыре. Я это всё вижу. — она подняла глаза: — А на вкус — как будто я пришла зимой с мороза, и мне налили суп. Просто налили, ничего не сказав. И вот я сижу… И мне тепло изнутри. Я не понимаю, как эти две вещи оказались в одной посуде.

Марика посмотрела прямо на меня:

— Дерек, это нечестно!

Раневский к тому моменту доедал третью ложку, не поднимая головы. Он, вообще, перестал изображать судью. Просто ел, наклонившись, как обычно едят в столовой на пересменке. Потом откинулся на спинку, отодвинул пиалу от себя и уставился на неё, как на шахматную доску.

— Так. — с едва заметным удивлением произнёс он: — По существу.

Зал притих.

— У вас здесь грибной глутамат. — начал Раневский, загибая пальцы: — Белый гриб, сушёный и вымоченный. Настой вы не вылили, а пустили в дело. Дальше — рыбный коллаген. И это не бульон из кубика, а варка при температуре, когда поверхность не кипит, а вздрагивает. Иначе он был бы мутный. А он у вас прозрачный! Дальше — копчёная нота. И она не от копчёности… Потому что их я бы узнал. Это палёный лук.

— До угля. — подтвердил я.

— Ага. Дальше — кислота. Их у вас две… И они разные. Одна плоская и агрессивная — это огуречный рассол. Вторая круглая и глубокая — капустная. Вы их смешали, чтобы одна дала удар, а вторая — нежно погладила по щеке и улыбнулась. Но есть ещё, что-то… Маленькая непонятная для меня нотка.

— Всё верно. Там есть соевая паста, которую мне одолжила Воронцова!

— АГА!!! ПОПАЛСЯ!!! — Раневский хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнул стакан: — Вот его-то я и искал! Он у вас там сидит… Как шпион в посольстве. Я его чую. Я знаю, что он там! А поймать не могу… Половина ложки. — он повернулся к ректору. — Виктор Аркадьевич, у нас некомпетентная ситуация!

— Слушаю.

— Я по должности обязан найти изъян. А я его не нашёл. И это меня оскорбляет, как профессионала, и как человека.

— Бывает. — пожав плечами, ответил Симонов: — Господин Кимов. А вы что скажете?

— Гречка. — спокойно произнёс Майлз, внимательно изучая тарелку.

Все повернулись к нему. Тёмный дворецкий не поднял головы и продолжал смотреть в пиалу.

— Гречка — это большой риск. — продолжил он тем же ледяным и спокойным голосом: — Она доминантна! Она перебивает всё, к чему прикасается. И особенно рыбу. Именно поэтому — её никто не ставит в чайный бульон. А у вас… Она не перебивает другие ингредиенты. Как вы этого добились?

— Как правильно подметили ранее — я прокаливал её всухую перед варкой.

— Сколько по времени? Мне нужно точно.

— Всего было примерно… тридцать попыток. Но в целом, я вывел правильное уравнение. Нужно прокаливать, пока не пойдёт запах. То есть, минут семь.

— И варили не в воде?

— В рыбном отваре. Один к полутора. Потом снял и держал под полотенцем.

— Идеально. — холодно и слегка обиженно произнёс Майлз.

Мишель ела молча всё это время. Она вообще не участвовала в разговоре, и я, честно говоря, сперва решил, что проиграл ей окончательно. Однако миниатюрная экстра доела до дна — не оставив ни зерна, ни волокна капусты, ни кусочка рыбы. Потом взяла пиалу двумя руками, как чашку, поднесла к губам и допила бульон.

По трибунам прошёл восхищённый гул. Потому что все присутствующие прекрасно знали, кто такая Мишель.

Она поставила пиалу и промокнула губы салфеткой.

— У меня вопрос. — строго произнесла она: — Сало было сырое?

— Замороженное двадцать минут. И нарезанное на слайсере. Оно тает от горячей гречки и бульона.

— Почему не лардо⁈ — в голосе Мишель послышались нотки возмущения.

Маленькая любительница «продолжений» явно немножко обломалась.

— Потому что лардо — это Италия. — ответил я: — А я хотел, чтобы человек узнал вкус, а не оценил его.

Мишель молчала секунд пять, которые на арене длились очень долго.

— Это самое умное решение в блюде. — наконец-то, ответила она: — И самое дешёвое по себестоимости. Я это ненавижу.

— Это комплимент. — тихо перевёл Майлз.

Симонов не сказал ничего. Он доел, отложил приборы, придвинул к себе лист и поставил в нём какой-то знак. Ни одна мышца на его лице не сдвинулась. Я стоял в четырёх метрах и не мог понять ровным счётом ничего. И чёрт возьми — это было хуже любой критики.

— Спасибо, Господин Цареградцев. — кивнул он: — Можете идти.

Забрав поднос, я пошёл к своему столу, и по дороге меня накрыло звуком. Трибуны внезапно взорвались свистом, аплодисментами и нецензурными криками. Я шёл сквозь этот рёв, как сквозь плотную воду, и ничего не чувствовал, кроме того, что у меня почему-то мокрая спина…

— А теперь! — торжественно взревел Энтони: — ТИ-И-И-ИМУР БЕ-Е-ЕДОВ!

И вот тут заорала другая половина зала.

Он вышел иначе, чем я. Не спеша. Пронёс поднос через арену так, будто проехал через весь Киото. Поставил перед каждым судьёй тарелку, отступил, поклонился — коротко, точно, без театральщины, а затем выпрямился.

Его блюдо было красивым, как чертёж.

В центре — кусок жареного окуня. Кожа надрезана мелкой сеточкой. Она хрустела так, что было слышно с моего места, когда вилка Раневского её тронула.

Под рыбой — лужа соуса цвета болотного стекла. Она лежала идеальным овалом, не растекаясь, потому что эмульсия была построена правильно и держала форму. Сверху — три лепестка маринованного имбиря мёга, розовеющих по краю. И один-единственный лист сисо, положенный так, будто он упал туда совершенно случайно.

— Окунь. — торжественно произнёс Тимур: — Соус на матче и белом мисо, эмульгирован холодным маслом с рисовым уксусом и каплей мирина. Под рыбой — даси, загущённый до состояния глазури. Мёга и сисо. Всё.

— Всё? — переспросил Раневский.

— Всё. — утвердительно кивнул Бедов: — Если бы я мог убрать ещё что-нибудь, я бы так и сделал.

Раневский посмотрел на него с искренним интересом, будто впервые увидел.

Судьи ели молча и долго.

— Кожа безупречна… — произнёс Майлз, и голос у него был всё таким же ледяным: — Прожарка семьдесят пять процентов. Ровно та, что нужна окуню. Эмульсия не расслоилась, хотя на тарелке и при этой температуре она должна была начать отдавать масло минуты через три. Не отдала. Значит, вы её строили на желтке и делали это холодным методом.

— Да.

— Матча не горчит. Это бывает у одного из десяти. У девяти она даёт зелёную горечь, потому что её вводят в горячее.

— Я ввёл в тёплое. Шестьдесят два градуса.

Майлз с уважением посмотрел на него.

— Термометром?

— На ощупь. Термометром — проверил.

— Правильно. — ответил Тёмный дворецкий и второй раз за вечер кивнул.

Мишель положила приборы.

— Да. Это тоже ресторанное блюдо. — холодно заявила она: — Не студенческое. Я бы поставила его в меню своего ресторана уже завтра! И оно бы продавалось на ура. И мне не пришлось бы за него краснеть перед гидом Мишлен. — Мишель сделала паузу: — Молодой человек, сколько раз вы это репетировали?

— Двадцать восемь. — ответил Тимур.

— Оно и видно. — кивнула миниатюрная экстра, и в её ровном голосе впервые проступило нечто, отдалённо похожее на уважение.

Марика захлопала, спохватилась и спрятала руки под стол. После чего всё равно договорила:

— Тимур, это очень красиво! И очень вкусно… А самое главное — чай тут прямо чай! То есть, я его прямо чувствую. Он не спрятался! Он как… как будто… Не приправа, а собеседник!

— Хорошая формулировка. — заметил Симонов, и Госпожа Кольцова тут же смущённо покраснела.

Ректор доел до конца. Потом сделал то, отчего я был в шоке: подобрал остатки соуса краем рыбы. Это в судейской практике жест почти неприличный. А самое главное — почти высший.

— Господин Бедов. — тихо произнёс Симонов: — Ваша глазурь из даси. Сколько выпаривали?

— Один час и сорок минут. С полутора литров до восьмидесяти миллилитров.

— Не пересолили.

— Я солил в самом конце. Соль концентрируется вместе с жидкостью. И если посолить в начале — на выходе будет рассол.

— Знаю. — кивнул Симонов: — Хотел проверить, знаете ли вы.

Раневский крутил вилку в пальцах и молчал дольше всех. Наконец, заговорил.

— Прекрасно! — уверенно выдал он: — Молодой человек, я говорю это без единой доли иронии. А вы знаете, чего мне это стоит. Прекрасно. Рыба сделана лучше, чем я делал в тридцать лет. Соус — лучше, чем я делаю сейчас. И это я вам говорю при огромном количестве свидетелей, чтобы вы потом могли на меня ссылаться.

Он положил вилку.

— И у меня к вам ровно одна претензия. Она не к блюду. Она к смелости.

— Слушаю.

— Вы двадцать восемь раз репетировали, чтобы ничего не случилось. И ничего не случилось. — Раневский развёл руками: — Ваше блюдо ничего у меня не просит. Оно самодостаточно. Я его съел и остался ровно таким же человеком, каким сел за стол.

— Разве это плохо? — спросил Тимур, и в первый раз за весь вечер в его голосе, что-то дрогнуло.

— Не знаю. — признался профессор: — Вот честное слово — не знаю. Поэтому я и профессор, а не пророк.

Совещались они двадцать три минуты.

Энтони от нетерпения переминался с ноги на ногу. Волгин продолжал сверлить меня взглядом. А Амелия изо всех сил пыталась скрыть волнение.

Трибуны за это время успели устать, снова разогреться, начать скандировать сначала мою фамилию, потом Тимура. А затем обе вперемешку. Энтони дважды выходил с микрофоном и говорил что-то бессмысленно-бодрое.

Наконец, судьи закончили.

— И-и-и!!! АРБИТРЫ ГОТОВЫ ВЫНЕСТИ ВЕРДИКТ!!! — с облегчением воскликнул несменный ведущий.

— По технике… — строго произнёс Симонов: — Бедов — девять и шесть. Разделка, прожарка, эмульсия, редукция — эталон. Единственное замечание: лист сисо был положен на горячее за десять секунд до подачи и начал вянуть по кромке. Это мелочь, но на этом уровне мелочей нет.

Бедов кивнул. Я видел, как у него дёрнулась челюсть.

— Цареградцев — девять и четыре. У меня был вопрос к грече.

Вопрос к грече? Интересно, какой?

— По соответствию теме. Бедов — девять и три: чай использован, как соус. Грамотно, узнаваемо, с пониманием температурного режима. Цареградцев — девять и восемь: чай использован, как несущая конструкция блюда, при этом нигде не выпячен. Два чая разной ферментации, заваренные раздельно при разных температурах и соединённые в одной жидкости. Это решение не первого курса! И, скажу прямо — даже не второго.

Трибуны загудели.

— По вкусу и целостности. — Симонов сделал короткую паузу: — Коллегия зашла в тупик, и я не намерен это скрывать.

Гул стал громче. Ректор поднял руку, призывая всех к тишине.

— Мы имеем два блюда разной природы. Работа Бедова безупречна и завершена. Она ничего не просит и ничего не обещает: ты сыт, доволен и уважаешь автора. Работа Цареградцева менее аккуратна, но она продолжается после того, как ты доел. Через пятнадцать минут после дегустации я поймал себя на том, что помню её вкус. Вкус второго блюда я к тому моменту вспоминал с усилием.

Он посмотрел в лист.

— Это не вина Бедова. Это свойство.

— Я поставила бы в меню Бедова. — произнесла Мишель, глядя в стол: — А есть поехала бы к Цареградцеву. Ночью. После смены, когда ресторан закрыт и никто не видит…

Оп-па… Мишель ты НАСТОЛЬКО любишь «продолжение»⁇!!

Зал с подозрением замолчал. Многие улыбались. Огромная бимбо-орк ревниво насупилась…

— Вот в этом. — произнёс Раневский: — И есть весь наш спор. Четыре часа в одной фразе… Мишель, ты бы сказала её раньше. Вот ей богу!

Симонов дождался тишины.

— Голосование. — спокойно произнёс он: — Госпожа Кольцова.

Марика встала. Голос у неё дрожал.

— За Искандера. И я знаю, что скажут: Марика всегда за своих любимчиков. Но я сегодня беспристрастна, как никогда. Я за то, что меня довели до слёз на работе. — она поклонилась и села.

— Раневский.

— За Цареградцева. — пожав плечами, ответил профессор. — С формулировкой: я не смог найти изъян, а искал я честно и злобно.

— Господин Кимов.

Майлз встал. Он был на голову выше всех сидящих и в своём чёрном костюме напоминал закрытый зонт.

— За Бедова. — ответил он: — Технически чище. Это всё.

— Госпожа Акулова.

Мишель нахмурилась.

— За Цареградцева. — холодно ответила она.

По арене прошёл такой шум, что Симонову пришлось ждать секунд двадцать.

— Обоснование. — приказным тоном произнёс он.

— Обоснование… — повторила Мишель: — Второе блюдо я могу воспроизвести. Мне нужна будет неделя и хороший су-шеф. Первое я воспроизвести не могу, потому что оно построено на решении, до которого я не додумалась за всю свою карьеру. Сырое сало, срезанное в лист, как лардо, но не лардо. Гречка, прокалённая всухую, как жарят рис. Два чая. — она подняла глаза: — Я плачу деньги за то, чего не умею сама. Всё.

— Симонов. — ректор произнёс о себе в третьем лице, как делал всегда, когда голосовал последним: — За Цареградцева.

В зале воцарилась гробовая тишина.

— Четыре — один!!! — заверещал Энтони, спалив окончательно того, за кого искренне болел весь этот поединок: — Победитель дуэли — ИСКАНДЕР ЦАРЕГРАДЦЕВ!!!

Камень с плеч рухнул довольно быстро.

Трибуны орали так, что казалось, будто нас всех сейчас сдует.

Тимур смотрел на меня с удовлетворённой улыбкой. Я кивнул ему. Камеры уже летели со всех сторон. И сквозь них было прекрасно видно, как с трибуны спрыгнули Колян, Зиночка, Лера, Серёжа, Настюша, Леночка, Наташа и… Твою ж мать. Огромная роковая блондинка. Моя любимая девушка-орк…