Светляки (Lampyridae) – семейство жуков, известных своей биолюминесценцией, то есть способностью излучать свет, с помощью которого они привлекают особей противоположного пола и отпугивают хищников. Светляки ведут ночной образ жизни, а днем прячутся в высокой траве или среди другой густой растительности.
Оглашение предстоящего бракосочетания Элизы Пинкни Риверс из Мэйфилда и Артура Миддлтона Чалмерса – третьего из Чарлстона состоялось в июле в епископальной церкви Сент-Филлипс, после чего к свадебным приготовлениям приступили всерьез.
Мама никогда еще не была так счастлива. С самого момента оглашения она с жаром взялась за подготовку праздника, который должен был навеки остаться в анналах роскошнейших чарлстонских торжеств. В течение целого года мама тщательно продумывала каждую деталь, начиная с решения провести прием в бальном зале дома на Ист-Бэй-стрит (наконец-то у нее появилась возможность устроить пиршество по своему вкусу!) и заканчивая изысканными цветочными композициями.
Я невольно погрузилась в предсвадебную суету, безропотно позволив своей родительнице осуществлять грандиозные планы, намного превосходившие все, о чем я когда-либо мечтала и к чему стремилась. Нам с Триппом было бы вполне довольно простой деревенской свадьбы. Но, как часто подчеркивала мама, венчание в Чарлстоне должно было явиться знаменательным светским событием, свадьбой сезона и придать нашему бракосочетанию еще больше великолепия и пышности. Она обратилась к услугам именитой парижской портнихи мадам Эстель Дюбуа, которая славилась безукоризненным вкусом и стилем.
Наступил день примерки венчального наряда. Мы с мамой шли по Кинг-стрит с зонтиками в руках. Казалось, Чарлстон буквально за одну ночь очутился в водовороте моды. На городских улицах царил джаз, диктуя новый стиль. Модный «шик и блеск» заворожил не только женщин, но и мужчин; женские юбки становились все короче, мужские костюмы все свободнее и демократичнее. Я сразу полюбила новую моду. Моей худощавой плоскогрудой фигуре такой фасон подходил как нельзя лучше; мало того, теперь я чувствовала себя куда свободнее, чем в корсетах, длинных платьях и с пышной прической, как у изящных «гибсоновских девушек»[32]. Мама же собрала длинные волосы в традиционный пучок на затылке, но в эффектной широкополой шляпе, сдвинутой набок, выглядела шикарно.
Короче говоря, мы были счастливы. Моей родительнице в кои-то веки подвернулась возможность организовать свадьбу, а я выходила замуж за привлекательного молодого человека из хорошей семьи, для чего покинула Мэйфилд, чтобы поселиться в Чарлстоне, поближе к ней. Когда я была ребенком, у нас с мамой, конечно, случались размолвки, и порой весьма серьезные. Однако ныне мы нашли общий язык, научились понимать и, осмелюсь сказать, ценить друг друга, ибо обе были женщинами. Осознание того, что я наконец стала той дочерью, о которой всегда мечтала матушка, доставляло мне немалое удовольствие.
Пока мы шагали бок о бок по Митинг-стрит, я поглядывала на маму и думала, что в тот вечер, когда мы с Триппом вновь оказались в дупле, он говорил правильные вещи. Жизнь – это постоянные перемены, и мы должны либо меняться вместе с ней, либо плестись в хвосте.
Вход в свадебный салон украшала арка из ярких искусственных цветов. Ниже помещалась витиеватая надпись «Дюбуа» в окружении роз с позолоченной обводкой лепестков. Перед дверью стояла «парижская» тележка, доверху наполненная свежими цветами.
– Очень эффектно, – заметила я, останавливаясь, чтобы полюбоваться этим зрелищем.
– С тех пор как мадам Дюбуа открыла салон, к ней устремился весь чарлстонский бомонд. Твое платье будет одним из первых ее подвенечных творений, и она из кожи вон лезет.
Понимая, как много это значит для мамы, я с воодушевлением кивнула.
Мама задумчиво приложила палец к щеке.
– Как это у вас теперь называется, когда кто-то нахваливает свое предприятие в газетах?
– Реклама? – догадалась я. – В «Чарлстонском курьере» ее полно.
– Да, именно. Мадам Дюбуа сказала, что твое платье само по себе послужит ей рекламой. А поскольку я одна из ее первых клиенток, она уделила твоему наряду самое пристальное внимание.
Я уловила в мамином голосе гордость.
– Вот как?
Мадам Дюбуа ожидала нас в магазине, стены которого были окрашены в розовый цвет, а главным украшением являлось огромное венецианское зеркало. Хозяйка, субтильная особа, была с ног до головы одета в черное. Волосы цвета воронова крыла были гладко зачесаны назад и напомажены, а темные глаза, подведенные карандашом, и длинный нос придавали ей еще больше сходства с вороной. После цветистого приветствия мадам хлопнула в ладоши, оповещая о прибытии клиенток двух своих помощниц, после чего увела меня в увешанную зеркалами примерочную.
Мой свадебный наряд поистине являлся свидетельством таланта мадам Дюбуа, а также великолепия и пышности предстоящей свадьбы. Я поднялась на подиум, и мадам со своими помощницами засуетилась вокруг меня. Облегающее платье из тонкого атласа украшали затейливые кружевные аппликации, кропотливо изготовленные и нашитые искусными мастерицами. Платье струилось по телу, словно вода, плавно переходя в длинный шлейф. Фатой служил длинный отрез узорчатого французского кружева.
Мама приблизилась ко мне. В глазах у нее стояли слезы. Она протянула руку и осторожно коснулась тяжелой кружевной фаты, доходившей мне до пят.
– Я надевала ее в день своей собственной свадьбы. С твоим отцом.
– Ты наверняка была самой красивой невестой, мама.
Она вздохнула, окунаясь в воспоминания.
– Ты тоже будешь такой. – Мама обхватила мое лицо ладонями. – Мой гадкий утенок превратился в лебедя.
Память вдруг подсказала, как меня бранили и называли уродиной, когда я накрасилась маминой косметикой. А сегодня мама смотрела на меня тем восхищенным взглядом, о котором я всегда мечтала.
Мадам Дюбуа с сосредоточенным лицом приблизилась и обошла меня кругом. Коснулась кружевной аппликации с розами, поправила фату и, встав передо мной, склонила голову набок. Мы ждали ее приговора. Наконец она изрекла:
– C’est parfait![33]
Мы с мамой пребывали в приподнятом настроении. Выбранный ею элегантный ресторан некогда был частным домом, а нынче сюда полюбили захаживать на ланч чарлстонские дамы. Стены украшали картины с изображением окрестных пейзажей, столы были покрыты белоснежными камчатными скатертями, сверкающий хрусталь блистал безупречной чистотой. Метрдотель провел нас в небольшой садик, где было немного прохладнее и в воздухе витал сладкий аромат роз.
– Ну вот, – проговорила мама, садясь и снимая перчатки, – я последний раз обедаю с мисс Риверс. – Она внимательно поглядела на меня. – Через два дня ты станешь миссис Артур Чалмерс.
Посмотрев на свои руки, я сосредоточила взгляд на безымянном пальце левой, который украшало кольцо с тремя камнями: маленьким круглым бриллиантом и синими сапфирами по бокам, принадлежавшее некогда бабушке Триппа. Это кольцо, как и моя свадьба с Артуром Чалмерсом, соответствовало ожиданиям общества. Я не была влюблена в Триппа, но отказалась от мысли выйти замуж по любви. Из-за разбитого сердца я смирилась с тем, что вряд ли вновь смогу найти настоящую любовь. Трипп посоветовал мне расстаться с детством, и я последовала его совету. Теперь я рассматривала наш брак как свой долг и одновременно мудрый выбор, основанный на взаимной привязанности.
– Я готова. Мне пришлось проделать долгий путь, чтобы найти счастье с Триппом.
Мама подняла взгляд от меню и озабоченно посмотрела на меня.
– Но ты ведь счастлива?
– Довольна. Я усвоила понятие о том, что целесообразность превыше сердечных дел. Брак с лучшим другом сулит мне товарищеские отношения и защищенность. Мы построим жизнь, основанную на доверии и взаимопонимании.
– Разумно. Страсть в браке сильно переоценивают. Легче всего просто жить настоящим.
Появление официанта прервало нашу беседу, и мы сделали заказ. Когда шампанское было разлито по бокалам, я предложила тост:
– За то, чтобы жить настоящим.
Мы чокнулись. Отпив глоток, я задумалась, удастся ли мне когда-нибудь воплотить этот девиз в жизнь.
– Я всегда стремилась к успеху, – произнесла я. – Мне обязательно надо иметь какую-то цель и пересекать финишную черту победительницей. Как тогда на скачках, помнишь?
Мама холодно покосилась на меня.
– Этот подход не увенчался успехом.
Я невесело рассмеялась. В маминых словах была суровая правда. Последние шесть лет моей жизни и мое стремление управлять Мэйфилдом пошли насмарку.
– Да, – признала я. – Полагаю, в конечном итоге я проиграла.
– О чем ты говоришь? Совсем скоро ты пересечешь финишную черту в качестве миссис Артур Чалмерс!
– Вот именно.
Принесенный заказ избавил меня от дальнейших объяснений. За морским языком мы принялись обсуждать все, что касалось свадьбы: платье, цветы, кто из гостей принял приглашение, а кто отклонил. Учитывая, что намечалась свадьба сезона, последних оказалось немного. Подошел официант, чтобы снова наполнить наши бокалы.
– Мы захмелеем, – предупредила я маму.
– Тем лучше. Я наслаждаюсь, проводя время с дочерью перед ее свадьбой.
– Мама, мы ведь поселимся в Чарлстоне, рядом с тобой. И сможем часто обедать вместе.
Она склонила голову набок.
– Вы уже нашли жилье?
Я с облегчением кивнула:
– Наконец-то нашли. Большинство домов, которые мы рассматривали, были нам не по карману. Однако дела у Триппа идут совсем неплохо, – быстро добавила я. – Я опасалась, что в городе у него окажется немного клиентов, но с тех пор, как он открыл практику, чудится, будто каждый житель Чарлстона завел себе собаку, кошку или еще какого-нибудь питомца.
– Домашние животные сейчас в большой моде.
– Ты тоже должна кого-нибудь завести. Тебе бы подошла кошка.
Мама подняла руку в протестующем жесте.
– Нет уж, уволь. В Мэйфилде у меня было столько животных, что хватило на всю жизнь.
Я посмотрела на женщину, сидевшую напротив меня. Со временем черты ее лица смягчились, теперь она чаще смеялась. С возрастом я начала понимать, как счастлива мама в Чарлстоне и от чего она некогда отказалась, выйдя замуж за отца и поселившись в деревенском захолустье.
– Итак, – сказала мама, покончив с обедом и отложив вилку и нож, – расскажи мне о вашем новом доме.
Я представила себе маленькое кирпичное строение с большими цветочными ящиками под окнами.
– Это очаровательный домик, затерявшийся между солидных особняков на Черч-стрит. – Я относилась к подобным разговорам с опаской и осмотрительностью, поскольку Трипп не располагал большими средствами. Мне же не хотелось его дискредитировать. – Мы очень благодарны тебе за финансирование нашей свадьбы. Чалмерсы тоже проявили щедрость, – поспешила добавить я. – Признаюсь, мы были удивлены дороговизной этого квартала, но практика Триппа находится совсем близко. И родственники, разумеется, тоже.
Мама, склонив голову набок, молча слушала.
– Я хочу, чтобы ты его увидела. Этот дом… – я попыталась подыскать нужные слова, чтобы описать тесный особнячок, – прелестный, милый и уютный.
– Обычно такими словами описывают деревенские коттеджи.
Едва сдержав смех, я призналась:
– Боюсь, у нас самый маленький дом к югу от Брод-стрит. – А затем бодро добавила: – Но именно это делает его такой удачной находкой.
Мама задумалась, после чего осведомилась:
– Вы уже купили его?
– Нет, – ответила я, с подозрением отметив про себя, как изменился ее тон. – Трипп готовит предложение.
– Прежде чем вы решите… – Мама открыла ридикюль, достала оттуда конверт и положила его на стол между нами.
– Что это?
Мама сплела пальцы рук.
– Инцидент на праздничном ужине в честь выпуска Лезэна мне очень не понравился, – заявила она, проигнорировав мой вопрос. – Ни как женщине, ни как матери. Я никогда не одобряла понятие первородства. По-моему, этот принцип, основанный исключительно на принадлежности к мужскому полу и старшинстве, несправедливо лишает дочерей и младших сыновей права наследования. Как тебе известно, твой отец со мной не согласен. Он искренне полагает, что соблюдение первородства – это единственный способ сохранять фамильное состояние и земельные владения на протяжении поколений в руках одной семьи. Якобы передача семейной собственности старшему сыну обеспечивает преемственность в управлении таким большим имением, как Мэйфилд. – Мама сделала пренебрежительный жест. – Все это в нашей культуре слишком тесно переплетено с иерархией, традициями, наследованием… Я опасалась, что возлагавшиеся на Хейворда ожидания станут для него тяжким бременем. – Грустные воспоминания затуманили ее взор. – И все же он, безусловно, годился для этой роли. Хейворд стал бы отличным хозяином Мэйфилда.
– Да, – согласилась я, и сердце мое болезненно сжалось. Я никогда не рассказывала маме о планах Хейворда покинуть Мэйфилд и уехать с Кави во Францию. Лучше всего было не трогать память о нем.
– Но после гибели Хейворда, – продолжала мама, – я почувствовала, что более демократичный подход к наследованию облегчил бы то самое бремя, которое нынче легло на Лезэна, ведь управление имением явно ему не по душе. Да и сельская жизнь, в сущности, тоже. Я убеждала твоего отца поровну разделить наследство между вами. Мне известно, сколько для тебя значит Мэйфилд и на какие жертвы ты пошла ради него. Кроме того, я надеялась, что совместное владение поместьем поспособствует улучшению ваших с Лезэном отношений. – Мама потянулась за бокалом и отхлебнула шампанского. – О, сколько мы спорили с твоим отцом! – Поставив бокал на стол, она провела пальцем по его ободку. – Как ты понимаешь, он со мной не согласился. Счел, что унаследовать семейные владения может только сын. – Мама презрительно усмехнулась. – Что весьма забавно, ведь долгие годы поместье оставалось на плаву лишь благодаря состоянию его жены. Еще одна старинная традиция! – Мама в упор посмотрела на меня. – Очевидно, что ты лучше всех годишься для того, чтобы управлять Мэйфилдом.
В сердце у меня всколыхнулась старая обида, но я подавила ее.
– Спасибо, мама. Я ценю то, что ты всегда оказывала Мэйфилду поддержку, стоило мне попросить. Знаю, это давалось тебе нелегко.
– Теперь уже неважно, – беззаботно отмахнулась она. – Я считала, что ты заслужила помощь. Когда твой отец не смог вести хозяйство, ты бросила колледж, чтобы взвалить всё на себя. Ты проявила силу, преданность и дальновидность. И, по правде говоря, хотя я все эти годы старалась отвратить тебя от мечты унаследовать Мэйфилд, у меня теплилась надежда, что все закончится иначе. Что Ролинс оценит твои достоинства, пересмотрит свои устарелые взгляды на первородство и отдаст поместье тебе. – Мама досадливо прищелкнула языком. – Но, если честно, я рада, что ты избежала этой участи. Пускай Мэйфилд достается Лезэну. Знаешь, ведь ты права: Лезу поместье вовсе не нужно. Он ревновал к тебе брата. Хейворду все давалось слишком легко, и для отца он был единственным светом в окошке. А на Лезэна, надо полагать, Ролинс смотрел с разочарованием. – Она прокашлялась. – И пусть бедный мальчик не мечтал заполучить поместье, зато всегда мечтал удостоиться одобрения отца. И, да поможет ему Бог, наконец-то его мечта сбылась. – Мама подняла бокал и стала рассматривать искристую жидкость, а потом добавила: – Господи, до чего же твой отец упрям. И… очень нездоров.
Я раздраженно возразила:
– Нездоров? Да он пьяница!
Мамино лицо исказилось от боли, и она быстро отвела взгляд. А когда вновь обрела способность говорить, в голосе ее сквозила грусть:
– Смерть Хейворда что-то надломила в нем. Ролинс… переменился. Совсем как его отец после войны.
– Не знаю, как дедушка, но точно знаю, что отец целыми днями пьет, петушится и буянит, портя и разрушая все, что мы с Уилтоном с таким трудом создали. – Я помотала головой, отгоняя неприятные воспоминания. – Папа уже не тот, каким был раньше. Ты права. Тот человек умер вместе с Хейвордом.
Какое-то время мама молча изучала меня и наконец спросила:
– Когда ты стала такой жестокой?
Ее слова задели меня за живое.
– Я не жестокая, мама. Я реалистка. И давно рассталась с детскими мечтами. – Немного погодя я добавила: – Разве ты не проявила жестокость, когда ушла от папы?
– Что? – ахнула мама, пораженная моей дерзостью.
– Почему ты его бросила? Я часто задавалась этим вопросом. Пускай вы не стали разводиться и тем самым избежали скандала, но люди все равно говорят, что вы расстались.
Мама поморгала, а затем просто ответила:
– В Мэйфилде я умирала.
Я была поражена и вместе с тем заинтригована ее откровенностью.
– У меня не было другого выхода, – продолжала мама. – Я не могла оставаться в поместье и наблюдать, как Ролинс постепенно опускается. И… да. Он страшно пил.
– Разве он один?
Это обвинение заставило маму отвести взгляд. Она не могла отрицать, что алкоголь не лучшим образом сказывался и на ней, делая ее злобной и агрессивной. Ожесточенные ссоры родителей оставили неизгладимые шрамы на моей душе. Однако, к маминой чести, покинув Мэйфилд, пить она стала намного меньше. Не знаю, что ее терзало, несчастливый брак или нелюбимое поместье, но, полагаю, распрощавшись с тем и другим, она наконец обрела спокойствие.
Мама допила шампанское, промокнула уголки рта салфеткой и таинственно улыбнулась.
– Элиза, ты моя единственная дочь. Любимая внучка твоих бабушки и дедушки Биссетт. Я унаследовала все их имущество. Вот тебе и первородство, да?
Я улыбнулась и подняла бокал.
– Наследственное имущество, – продолжала мама, – включало в себя и дом на Ист-Бэй-стрит. Тут, – она постучала пальцем по конверту, – документы на этот особняк.
– Мама, нет! – ахнула я.
Она элегантным жестом отмела мои возражения.
– Дело сделано. Отдавая тебе дом, я не просто испытываю величайшую радость, но и восстанавливаю справедливость. Ваш отец решил, что его собственность унаследует только сын. Я приняла аналогичное решение: мою собственность получит дочь.
– Но Лезэн… Он всегда считал, что особняк на Ист-Бэй-стрит достанется ему!
– Лезэн сделал свой выбор.
Я давно смирилась с тем, что мой младший брат – любимец матери. Во всяком случае, она всегда баловала его и держала при себе. Живя вместе с ней на Ист-Бэй-стрит, Лезэн сопровождал ее на различные светские мероприятия, такие как спектакли и художественные выставки, показывая себя галантным и любезным кавалером. Однако после того, как он стал владельцем Мэйфилда, мама велела ему собирать вещи. Они сильно повздорили. Мама обошлась с Лезэном столь же безжалостно, как отец со мной. Она позволила сыну бывать в ее доме исключительно в качестве гостя.
– Свое состояние я разделю между вами поровну, Лезэну этого должно хватить на финансирование Мэйфилда, если он того пожелает, а тебе – на содержание дома на Ист-Бэй-стрит. А теперь, пожалуйста, открой конверт.
Я протянула руку за конвертом, распечатала его и достала документ, на первой странице которого крупным шрифтом было напечатано, что владелицей особняка на Ист-Бэй-стрит является Элиза Пинкни Риверс Чалмерс.
– Я на это и не рассчитывала, – тихо призналась я.
– Что только умножает мою радость, – улыбнулась мама. Она обернулась, поймала взгляд официанта и сделала ему знак подойти. Снова посмотрев на меня, она уловила мою нерешительность. – Доченька, сейчас самое подходящее время. Разве не видишь? Вам с Триппом не придется затягивать пояса, чтобы купить дом. Вы сможете поселиться на Ист-Бэй-стрит!
– А где будешь жить ты?
Мама беззаботно засмеялась.
– С вами, конечно. В этом доме всем хватит места.
Я с трудом сглотнула, уставившись на документ. Мне не удастся считать этот великолепный особняк своим, особенно пока там обитает мама. Она всегда будет его хозяйкой. А я на всю жизнь останусь ее дочерью. Но теперь я хотела быть женой Триппа. И хозяйкой в собственном доме, пусть даже самом скромном. Спокойно убрав бумаги в конверт, я положила его себе на колени. Подскочивший официант вновь наполнил наши бокалы, опорожнив бутылку.
– Мама… – сказала я, когда он отошел. – Не то чтобы я не ценила твой жест. Разумеется, это весьма великодушно. Но… мы с Триппом будем молодоженами и должны жить в собственном доме. Нам, как супругам, необходимо проводить время наедине. Тебе так не кажется?
Мама, как раз подносившая бокал к губам, на мгновение задержала его в воздухе, а затем поставила обратно на стол.
– Так мило, когда молодожены хотят иметь собственный дом. – Она потянулась ко мне и накрыла мою ладонь своей. – Дорогая, дружба с мужчиной – это настоящее сокровище. Брак, однако, вещь непростая. Любовь тоже. – Мама вздохнула и развела руками. – И мужчины – непростые существа. – Она наклонилась вперед и тихо продолжала: – Элиза, послушай, что я тебе скажу. Я твоя мать и признаю́, что в прошлом совершала ошибки. Поэтому хочу обеспечить твое будущее. Очень важно, чтобы у женщины были собственные средства. Это дает ей свободу выбора. Независимость. Особняк на Ист-Бэй-стрит стал для меня надежным прибежищем. Потому-то я и записала его только на твое имя, Элиза. – Ее губы изогнулись в саркастической ухмылке. – Это дар, преподнесенный матерью дочери. Так сказать, по праву первородства по женской линии.