Американский, или миссисипский, аллигатор (Alligator mississippiensis) – единственный представитель отряда крокодилов, обитающий в Южной Каролине. По разным оценкам, в Южной Каролине насчитывается около ста тысяч аллигаторов. Аллигаторы живут в прибрежных равнинных озерах и болотах, и одним из крупнейших районов их гнездования является бассейн АКЭ.

1924

Прошло шесть лет. У отца повторялись такие же приступы, как у дедушки. В спокойные дни, когда папа почти не пил, он участвовал в планировании урожаев, выписывал по нескольку чеков и одобрял мои заказы на приобретения и наряды на поставки. Обращения к нему являлись скорее данью уважения с моей стороны: едва ли отец ясно понимал, чем именно мы с Уилтоном занимаемся на плантации. Затем он опять неожиданно уходил в запой. Я так и не поняла, что заставляло отца срываться. Однако то ли из-за пьянства, то ли из-за душевного недуга разум его постепенно затуманивался и слабел. Все решения относительно Мэйфилда принимали мы с Уилтоном.

В сущности, плантаторство оказалось моим призванием. Я трудолюбива по натуре и, как однажды подметил мистер Родс, склонна к творческому мышлению. По счастью, с маминого согласия Мэйфилд продолжал получать финансовую поддержку из средств семьи Биссетт. Благодаря содействию матери и мудрому руководству мистера Родса я значительно расширила площади, занятые под овощи. Время было самое подходящее. В городах многократно повысился спрос на огородную продукцию. Развитие железных дорог вкупе с судоходством между островами дало толчок развитию промышленности.

Я старалась нанимать для сельскохозяйственных работ в первую очередь окрестных жителей, что поддерживало и местную экономику. Наш теплый климат способствует продолжительному урожайному сезону, увеличивая тем самым прибыли. Никогда в жизни я не испытывала такой гордости за свои достижения, хотя отец и не отдал поместье мне. За пять лет мы с Уилтоном удвоили производство салата-латука, капусты, гороха и фасоли. И да благословит Господь огурцы! Их можно выращивать в любых количествах. Урожай двадцать четвертого года оказался одним из лучших.

С наступлением июня мы пребывали в прекрасном настроении и готовились отметить два выпуска: Лезэн окончил Чарлстонский колледж, а Трипп – Школу ветеринарной медицины в Алабаме. Праздник в Мэйфилде почтила своим присутствием мама. Долгие годы разлуки не растопили сердца моих родителей, хотя время как будто немного смягчило обоих. Они относились друг к другу с вежливым безразличием. При маме отец почти обуздал зеленого змия, что принесло немалое облегчение всем нам. Но я своим тренированным ухом то и дело улавливала, как у него слегка заплетается язык.

В вечер праздника мы все испытывали ощущение дежавю. Воспоминание о предыдущем подобном торжестве, устроенном в честь окончания колледжа Хейвордом, тяжелым бременем лежало на сердце. В старинных подсвечниках мерцали свечи. Мы сидели за тем же длинным столом красного дерева, уставленным хрусталем, костяным фарфором и фамильным серебром.

Пожалуй, самым большим изменениям подверглась длина женских подолов. На мне было новое платье из бледно-желтого шелка, присборенное ниже талии. Мама в своем любимом белом платье с широким красным кушаком на бедрах была великолепна. Я щеголяла новомодной короткой стрижкой каре; мама же отказывалась обрезать свои прекрасные волосы, уже тронутые благородной сединой. Лезэн в новом смокинге с торчащим из нагрудного кармана белым шелковым платочком имел элегантный и даже франтоватый вид. Благодаря светскому образу жизни, который он много лет вел в Чарлстоне, младший брат сделался настоящим хлыщом. Триппу же были присущи утонченные манеры родовитого джентльмена. Его темно-синий кашемировый пиджак, хоть и консервативного кроя, пошит был безупречно. За время, проведенное в Гарварде, мой друг детства, кажется, поднабрался уверенности в себе и уже совсем не походил на того милого застенчивого книжного мальчика, каким был прежде. Даже папа отряхнул от нафталина свой вечерний костюм.

Мама восседала во главе стола, место справа от нее занял Лезэн. На противоположном конце, справа от папы, сидела я, а рядом со мной устроился Трипп.

– Какое чудесное общество собралось здесь нынче вечером, не правда ли? – произнесла мама, обводя нас взглядом. – Смотрю на вас и, памятуя о том, какими вы были в детстве, вижу перед собой двух превосходных мужчин и молодую даму. Помните, как я заставляла вас сидеть прямо и жевать с закрытым ртом?

Мы заулыбались, погружаясь в приятные воспоминания.

– Трипп… – продолжала мама. – Или теперь мне следует называть тебя Артуром?

– Я по-прежнему не возражаю против Триппа, – приветливо откликнулся тот.

– Вот и прекрасно, Трипп. В детстве ты был такой крохотуля. Веснушчатый вихрастый мальчуган. И посмотри-ка на себя сейчас! Пожалуй, ты выше, чем Хейворд… – Мама осеклась и часто заморгала, но тут же поправилась: – Чем был Хейворд.

Трипп, в совершенстве владевший искусством застольной беседы, непринужденно сгладил неловкость:

– У нас в роду Чалмерсов мужчины вытягиваются поздно. В старших классах я вырос на полфута и путался в собственных ногах. Отец шутит, что я наелся волшебных бобов из сказки «Джек и бобовый стебель».

Лезэн, до сих пор не избавившийся от отроческой щуплости и едва достигавший пяти футов шести дюймов[28], закатил глаза.

– Элиза, душенька! – Мама перевела взгляд на меня. – Мне нравится твоя новая стрижка. Очень стильная. Впрочем, тебе обязательно нужно побывать у моей парикмахерши в Чарлстоне. Она творит чудеса. Знаешь, мне на память волей-неволей пришло, как ты подстриглась тогда перед скачками. Сколько тебе было лет? Десять, двенадцать? Ты помнишь?

– Помню ли я? Мне никогда этого не забыть! По-моему, именно из-за участия в скачках меня насильно сослали в Чарлстон. Впрочем, все сложилось к лучшему, – поспешно заверила я маму, не желая разжигать страсти во время семейного ужина. – Но если ты думаешь, что я постриглась в угоду моде, то отнюдь. Я наконец получила ту же свободу, как в день скачек. – Я поправила короткие пряди у шеи. – Когда работаешь в конюшне, так намного проще.

Улыбка застыла на лице матери. «Один – ноль в мою пользу», – подумала я.

Трипп перевел разговор в другое русло:

– Лез, чем ты планируешь заняться теперь, после выпуска?

– Я предпочитаю, чтобы меня называли полным именем, – сухо процедил тот.

– Не хотел тебя обидеть, – с готовностью заверил Трипп.

– Чем я планирую заняться? – повторил вопрос Лезэн и высокомерно воззрился на своего собеседника. – Ты имеешь в виду – где я собираюсь работать?

Трипп сдержал улыбку.

– Да.

Мой брат с нарочитым равнодушием пожал плечами.

– Понятия не имею. Я, так сказать, «отпускаю хлеб свой по водам»[29].

Мой приятель вскинул брови.

– Ты мог бы поработать в Мэйфилде, – заявила я Лезэну. – Лишняя пара рук нам всегда пригодится. – Я подцепила на вилку кусочек говядины и отправила его в рот.

Лезэн ухмыльнулся:

– Я тебя умоляю! Работа на плантации – твой удел, дорогая сестрица. Похоже, тебе нравится возиться в грязи.

– Да, нравится, – охотно подтвердила я.

Лезэн повернулся к Триппу и с издевкой осведомился:

– Тебя тоже привлекает грязь, не так ли? У скотины в хлеву.

– Именно. Я же ветеринар.

– Что ж, уверен, у Элизы найдется для тебя работенка.

Трипп добродушно улыбнулся.

– Пожалуй. – Он весело посмотрел на меня и отхлебнул вина. – Я пока еще не решил, где буду практиковать, но Элиза узнает об этом первой.

Лезэн перевел взгляд с Триппа на меня, глаза его блестели.

– О, я вижу, куда дует ветер. Вероятно, когда-нибудь вы вместе займетесь земледелием?

Мама сложила руки домиком и начала постукивать кончиками пальцев друг о друга.

– Разве не чудесно? Подумать только, Трипп, ведь мы с твоей мамой частенько говорили о том, что однажды вы поженитесь…

– Мама, прошу тебя, – перебила я ее, краснея. – Трипп только что окончил колледж, а у меня дел по горло: я управляю Мэйфилдом.

– Что-что? – спросил папа, подставляя ладонь к уху, будто хотел получше расслышать. – Ты управляешь Мэйфилдом? – Он фыркнул. – Ты, женщина? Ну это вряд ли.

Я крепко сжала ножку бокала и в раздражении уставилась на отца. Тот снисходительно улыбнулся мне:

– Разумеется, я ценю твою помощь.

– Со временем все встает на свои места, – примирительно заметила мама, а затем торжественно объявила: – Между прочим, сегодня особенный вечер. Мы празднуем окончание колледжа нашим сыном. – Она сунула руку в висевшую сбоку сумочку, вытащила синий бархатный мешочек, затянутый тоненьким золотым шнурком, и протянула его Лезэну: – Мой дорогой сын, это тебе. Petite cadeau[30].

– Спасибо, мама. – Лезэн взял мешочек и вытряхнул его содержимое на ладонь. Мы все с любопытством подались вперед и увидели золотые карманные часы на длинной цепочке. Я ахнула, сразу узнав их. Брат, тоже узнавший вещицу, побледнел, перевернул ее на ладони и ровным голосом произнес:

– Здесь выгравировано: «Хейворду Ролинсу Риверсу».

– Да, – торжественно подтвердила мама, – и посмотри, ниже добавлено твое имя: «Лезэну Биссетту Риверсу». Мои родители, твои любимые бабушка и дедушка Биссетт, упокой Господь их души, очень любили тебя. Я знаю: переживи они эту ужасную «испанку», им обязательно захотелось бы приобрести для тебя что-нибудь не хуже подарка, который они подобрали для Хейворда. И тут мне пришло в голову, что часы брата следует передать тебе. С такой историей они будут значить для тебя еще больше.

Лезэн хладнокровно поглядел на часы, а затем убрал обратно в мешочек.

– Спасибо, – глухо произнес он. – Я буду дорожить ими.

Мама приподняла бровь, однако оставила бесцветную реплику сына без комментариев. Приободрившись, она подняла бокал:

– Да здравствует выпускник колледжа! Ты первый… и единственный из моих детей, кто получил это звание.

Я вздернула подбородок, понимая, что последняя шпилька предназначалась мне. Мама была до сих пор расстроена тем, что я, вопреки ее желанию, предпочла колледжу работу в Мэйфилде.

– Я очень горжусь тобой, – продолжала мама. – Что касается твоего будущего, – добавила она, по очереди оглядывая присутствующих, чтобы привлечь всеобщее внимание, – я переговорила насчет подходящего места для тебя кое с кем из уважаемых людей. Уверена, что вскоре ты неплохо устроишься в Чарлстоне.

– В Чарлстоне? – подал голос отец. До этого он, развалившись на стуле, потягивал каберне и лениво прислушивался к нашей болтовне. Но мамино заявление заставило его встрепенуться и широко раскрыть глаза. – Только не в Чарлстоне! Мой сын не останется в городе!

Пораженная этой вспышкой, я покосилась на маму. Та сидела очень прямо, плотно сжав рот и грозно сверкая темными глазами.

– Он – Риверс, – распаляясь, продолжал отец. – Мой старший сын. Он наконец-то вернется в Мэйфилд, к себе на родину. Его место здесь! Я давно жду его. – Папа повернулся к Лезэну: – Не так ли, Хейворд?

Лезэн побледнел. Я испуганно переглянулась с Триппом.

Брат наклонился вперед и настойчиво возразил:

– Меня зовут Лезэн, отец.

Папа опешил, в его слезящихся глазах мелькнуло смущение. Затем он встал, держась за стол, чтобы не потерять равновесие, и поднял бокал.

– Да, разумеется. Лезэн. Ты уехал в Чарлстон мальчиком, а вернулся мужчиной, готовым принять на себя ответственность за наследственное имение. – Отец оглядел стол, сосредоточенно морща лоб, точно священник, собирающийся возгласить благословение. В памяти у меня всплыл точно такой же эпизод шестилетней давности, случившийся за этим самым столом. После школьного выпуска Хейворда.

Я побледнела. Нет, папа не станет…

Неторопливый, певучий говор отца зазвучал опять:

– Вот я стою перед вами, и сердце мое преисполнено гордости. Сегодня знаменательный день, ибо мы являемся свидетелями продолжения важной традиции: передачи эстафеты от старшего поколения к младшему.

«Папа не может так поступить», – подумала я, отказываясь верить в происходящее, и посмотрела на маму. Та устремила на меня столь же недоверчивый взгляд. Она явно была не в курсе папиных намерений.

Отец покачнулся, однако удержал равновесие, и тост продолжился:

– Тебе, мой дорогой сын, вверяю я наследство и обязательства, завещанные нашими предками, и препоручаю Мэйфилд. Пускай владения Риверсов по-прежнему процветают в твоих надежных руках!

Мы застыли в ошеломленном молчании. Наконец Лезэн поднял бокал и осушил его. Он единственный из присутствующих поддержал тост. Остальные лишь в изумлении переглядывались, не веря собственным ушам. Взбешенная мама крепко стиснула ножку бокала. Трипп накрыл ладонью мою руку.

– Нет! – громко воскликнула я.

Отец неуклюже опустился на стул и вопросительно воззрился на меня.

– Ты не можешь так поступить, – заявила я. – Моя очередь следующая после Хейворда. Именно я первая бросилась тебе на подмогу. В честь моего выпуска не было никаких торжеств, потому что я осталась здесь, с тобой, чтобы заботиться об имении. И управляла им целых шесть лет! Я, и никто иной! – Я задыхалась, сотрясаемая дрожью.

– Элиза… – снисходительно протянул отец.

– Как ты можешь передавать Мэйфилд Лезэну? – негодовала я. – Лезэну! У него же нет управленческих навыков, и он ничего не смыслит в сельском хозяйстве. Ему вообще не нравится фермерство. Да и Мэйфилд тоже. – Я покачала головой. – Это неправильно. – Затем повернулась к брату и взмолилась: – Лезэн, ты ведь знаешь, что я говорю правду.

Он остался невозмутим и лишь пожал плечами:

– Я поступлю так, как хочет отец.

Я откинулась на спинку стула, онемев от возмущения. Теперь мне все стало ясно. Единственное, чего хотелось Лезэну, – заслужить папино одобрение. Ради этого он был готов пойти на любые подлости и переступить через кого угодно.

Призвав на помощь всю свою выдержку, я сделала еще одну попытку:

– Братец, боюсь, ты едва ли до конца сознаешь, что означает папин подарок. Управление плантацией – это тяжелый труд. Работа от зари до зари, которой необходимо подчинить всю свою жизнь.

– Ты меня недооцениваешь, – возразил Лезэн. – И всегда недооценивала.

– Но ты же сам не хочешь жить здесь! – в порыве отчаяния крикнула я.

Брат поднял свой бокал и стал изучать красную жидкость внутри.

– Ты забываешь, что существуют юридические ограничения, которые не позволят отцу оставить Мэйфилд тебе, поскольку ты женщина.

– Верно, – согласился папа. – Вот если бы ты родилась мужчиной…

– Перестань! – вспылила я. – Не говори мне этого. Больше никогда не говори! Я не мужчина. Я твоя дочь, и в качестве таковой уже доказала свою нужность. Что же до юридических ограничений, – обратилась я к Лезэну, – то ваше образование, господин выпускник, оставляет желать лучшего. Девятнадцатая поправка к Конституции США уже ратифицирована. Мы мало-помалу оспариваем и меняем законы, дискриминирующие женщин. – Я повернулась к отцу: – У меня есть право наследовать Мэйфилд.

Папа сочувственно покачал головой.

– Голубушка Элиза, я действительно ценю все, что ты делаешь для Мэйфилда. Ты ответственная и любящая дочь. Но не давай воли привычным обидам. Я поступлю так, как поступали мои отцы и деды. Иначе не могу. – Он говорил примирительным тоном, искренне желая успокоить меня. – Не унывай, дочка. – И папа похлопал меня по руке. – Скоро ты обзаведешься собственным поместьем, которым сможешь управлять. Когда выйдешь замуж за Хью.

Я прижала руку к горлу, не в силах вымолвить ни слова. При виде того, как папин взгляд опять затуманился, гнев уступил место отчаянию. В тот момент мне стало ясно, что нельзя вразумить человека, лишившегося разума. Моя судьба решена. Я никогда не выиграю эту битву.

В гостиной было невыносимо душно. Я поднялась со стула и зашагала прочь, громко стуча каблуками.

* * *

Подхватив юбку, я пробежала через пустую кухню, выскочила через заднюю дверь на улицу и бросилась к загону за конюшней. Солнце стояло еще высоко. В загоне обнаружились только Мисси с жеребенком, которые лениво щипали зеленую траву и не обратили на меня никакого внимания. Снова перейдя на бег, я направилась дальше, к большим огороженным пастбищам, расстилавшимся за тесным загоном.

– Капитан! – звала я, спотыкаясь на кочках. – Капитан!

Вдалеке послышалось ржание, и я устремилась на звук, обводя взглядом горизонт и ярко-зеленую траву, усеянную цветами клевера. Наконец я увидела моего милого жеребца, который мчался ко мне, высоко подняв голову и взрывая землю мощными копытами. Он словно почувствовал, что сейчас крайне необходим мне. Я добежала до пастбищной изгороди и взобралась на перекладину. Подавшись вперед, обхватила обеими руками могучую шею коня и зарылась лицом в короткую бархатистую шерсть.

– О, Капитан…

Жеребец, навострив уши, нетерпеливо косился на меня. Я поднялась на следующую перекладину, подхватила юбку и прямо с изгороди залезла на спину коня.

– Н-но, Капитан!

И он рысью поскакал по проселку, взметая в неподвижный воздух клубы пыли.

В лесу было прохладно и сумрачно, пахло прелыми листьями и землей. В тот вечер мне казалось, что так пахнет смерть. Капитан галопом въехал на поляну. Я крепко вцепилась в гриву и подгоняла коня пятками, чувствуя, как в лицо мне бьет ветер. Боль и обида, накопившиеся в душе, рвались наружу. Когда мы неслись по поляне, я задрала подбородок к небу, и из самой глубины сердца вырвался отчаянный вопль. Я кричала, пока не пересохло в горле. Тогда я безвольно упала на шею Капитана, и мы остановились под огромным дубом. Не помню, чтобы сознательно направила коня сюда, но не сомневалась: Капитан каким-то образом понял, что мне необходимо попасть именно в это место. Я соскользнула со спины жеребца, отпустила его и без колебаний заползла в чрево исполинского дерева.

В темном дупле пахло грибами и древесиной. Я положила голову на мягкий мох, свернулась клубочком, подтянув колени к груди, и разрыдалась.