Чарлстонский музей «Старый невольничий рынок», находящийся на Чалмерс-стрит, 6, размещается в единственном сохранившемся в Южной Каролине здании, где проводились аукционы невольников, и является первым музеем, посвященным афроамериканским рабам.
Я бегом промчалась из своей спальни, расположенной на втором этаже, в комнаты для прислуги на третьем. По утрам в доме на Ист-Бэй-стрит бывало холодно, а камины разжечь еще не успели. Торопливо взбираясь по черной лестнице, я видела, как изо рта у меня вылетают облачка пара. Толкнув дверь в каморку Кави, я обнаружила, что подруга зарылась под груду лоскутных одеял на черной чугунной кровати. Наружу торчала лишь ее голова. Я запрыгнула на постель и тоже юркнула под одеяла.
– У тебя ноги как ледышки! – захихикала Кави.
– Заледенеешь тут, – пробормотала я, стуча зубами.
– Почему ж ты не подбросила угля?
– Бр-р-р… Сначала нужно хорошенько согреться. Мне чудится или здесь, в Чарлстоне, холоднее, чем в Мэйфилде?
– Холод есть холод, где ни живи, – рассудила Кави, натягивая одеяла до подбородка. Она не любила зиму, нынешний же февраль выдался на редкость морозным.
На протяжении последних двух лет мы с подругой обычно встречались по утрам, чтобы поделиться планами и рассказать о том, что происходит в жизни каждой из нас. Это было единственное время, когда мы могли побыть вдвоем. Я ужасно скучала по нашим мэйфилдским «блужданиям», по разговорам в библиотеке после уроков, а главное, по той свободе, которая позволяла нам бродить всюду, где заблагорассудится. В Чарлстоне приходилось считаться со строгостями сегрегации, никогда не выходить на улицу вместе и ни словом, ни делом не выдавать нашей дружбы.
Я перевернулась на спину и оглядела каморку. Прислуге были отведены три комнатушки на чердаке. Из слуховых окошек открывался великолепный вид на гавань – по заверениям Кави, лучший в доме. У нас были только приходящие слуги, поэтому весь чердак находился в единоличном распоряжении Кави. В одной каморке она устроила спальню, в другой держала свои художественные принадлежности. Моя подруга была изобретательна и по максимуму использовала все имевшиеся под рукой материалы, находя им необычное применение и придумывая новые способы создания произведений искусства. Стены ее комнат поражали воображение. Картины были повсюду: она писала их на старой мешковине, на деревянных досках, на бумаге – и на каждой встречались мэйфилдские растения и деревья. Когда я входила в каморку Кави, мне чудилось, будто я перенеслась домой.
– Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как мы уехали из дома, – мечтательно произнесла я, разглядывая картины. – Жду не дождусь возвращения в Мэйфилд, где ни от кого не нужно прятаться. Меня бесит, что я должна прокрадываться сюда тайком, просто чтобы поболтать с тобой.
– Меня тоже. Рождество прошло чудесно. Теперь каникул не предвидится до самой Пасхи, – вздохнула Кави.
Я улыбнулась, вспомнив, как вся семья собралась на Рождество в Мэйфилде. Я каждый день каталась на Капитане. Мы с Кави собирали остролист, листья магнолии и испанский мох для украшения дома. Меня пригласили на праздничное торжество в дом Хью, и я впервые побывала у него в гостях. Младшие братья нещадно дразнили старшего, но ко мне относились с подчеркнутым уважением.
– Сегодня к нам придет Хью, – сообщила я Кави.
– Вот как? И Хейворд тоже?
– Разумеется. – Мы с Хью не были помолвлены официально, поэтому он мог наносить нам визиты только вместе с Хейвордом.
– Мне казалось, твоя мама не одобряет Хью.
Я повернулась к ней:
– С чего ты взяла?
– Она продолжает подсовывать тебе других кавалеров. Этот юноша… Как там его? Похоже, он не на шутку тобой увлекся.
– А, Джон Дрэйтон. По-моему, он довольно мил. Но мама считает Хью моим официальным поклонником. – Я почувствовала себя обязанной защитить возлюбленного. – Ей просто не хочется, чтобы я вешалась ему на шею.
– А ты разве вешаешься?
Я покраснела.
– Для меня существует только Хью. А как насчет тебя?
– У меня нет времени на романтику, – фыркнула Кави. – Я слишком занята учебой, искусством и своими клубами. Вот уж не подозревала, что здесь, в Чарлстоне, негритянская община живет такой активной жизнью. И теперь я как губка впитываю новый опыт. – Она натянула одеяло на нос. – Кроме того, даже если бы я влюбилась, мне ведь нельзя приглашать молодых людей сюда.
– Ты могла бы встречаться с кавалерами за чашечкой кофе…
– А кто сказал, что я не встречаюсь?
Я захихикала, радуясь за нее.
– Кстати, не хочешь ли сегодня, когда придут Хью и Хейворд, присоединиться к нам за чаем?
– Кто-нибудь еще будет?
– Нет. У прислуги выходной. Останемся только мы.
– Тогда с удовольствием. Хотя я, возможно, слегка опоздаю. После школы у меня собрание в клубе.
В тот же день после обеда я стояла у окна гостиной и в ожидании Хью и Хейворда вела наблюдение за Ист-Бэй-стрит, прячась за кружевной шторой. Сквозь заиндевелые стекла в просторную гостиную лился зимний свет. Главным украшением здесь служил затейливый камин с уставленной восточным фарфором полкой, над которой красовалось внушительных размеров полотно с видом Чарлстона. В углу гостиной помещался рояль с полированными клавишами, будто требующий поиграть на нем. Я испытывала к этому инструменту страх пополам с неприязнью и молилась, чтобы меня не попросили продемонстрировать свои жалкие умения и посредственный голос, вечно дрожавший от волнения. Вот бы привести в гостиную лошадь, чтобы похвастать тем, в чем я действительно преуспела!
У мамы уже все было готово: камин разожжен, чайный стол накрыт, пирожные поданы, я нарядно одета. Мои отношения с Хью Родсом мало ее волновали, куда больше она была заинтересована в том, чтобы я попрактиковала светские навыки. Не то чтобы мама возражала против Хью. Он происходил из хорошей семьи, жившей с нами по соседству, в маленьком городке Йемасси, где все друг у друга на виду. Подозреваю, что местожительство было единственной претензией матери к моему любимому. Хотя она никогда не говорила об этом вслух, однако очень не хотела, чтобы я, подобно ей, похоронила себя в захолустье.
Как только из прихожей донесся зычный голос Хейворда, я поспешила сесть у камина, приняв, как было велено, непринужденную и элегантную позу. Гостей встречала мама, ее высокий голос перемежался баском обоих юношей.
Наконец пальто были сняты, смех отзвучал, и внезапно передо мной предстал Хью. Необычайно привлекательный в шерстяном школьном мундире, он подрос и возмужал. Некогда косматые светлые волосы теперь были коротко подстрижены. Щеки раскраснелись от холода. Войдя, молодой человек огляделся, а когда заметил меня, его улыбка ясно показала, что в этот морозный день он проделал путь через весь город только для того, чтобы встретиться со мной.
– Хейворд, рада тебя видеть! Как мило с твоей стороны, Хью, что ты тоже к нам заглянул, – произнесла я светским тоном, хотя на самом деле мне хотелось броситься к Хью и задушить его в объятиях.
Мама с удовлетворением взирала на наше приятное общество.
– Надеюсь, чай придется вам по вкусу, джентльмены, – проворковала она. – Пожалуйста, дайте мне знать, если вам понадобится что-нибудь еще.
Хейворд с благодарностью улыбнулся ей.
– Все идеально, мамочка. Спасибо. – Едва мама вышла, он повернулся ко мне: – Кави здесь?
Я помотала головой.
– Она еще не вернулась из школы.
– Давненько мы не видали нашу подружку, – вздохнул Хейворд.
Когда юноши сели за стол, я поднялась и стала с заученным изяществом заваривать чай. За последние месяцы я потратила немало часов на овладение искусством приготовления чая: знакомилась с правильными пропорциями и температурой воды, положенным временем заваривания, манипуляциями с ситечком. Я налила гостям чай; когда Хью потянулся за своей чашкой, его глаза встретились с моими, и между нами пробежала искра.
Беседа в основном вращалась вокруг войны в Европе. Казалось, ни один, ни второй юноша не могут говорить ни о чем другом, а я наслаждалась возможностью беспрепятственно любоваться сосредоточенным лицом Хью и его не по годам вдумчивым, серьезным взглядом.
– Хью, так ты полагаешь, что война неизбежна? – спросила я. Как большинство чарлстонцев, да и американцев в целом, мы опасались быть втянутыми в этот конфликт.
– Да, – ответил Хью. – Неограниченная подводная война разоряет наш гражданский флот. Чарлстон – портовый город, и коммерсанты настроены очень воинственно. Боюсь, жребий уже брошен.
– Держу пари, мы вступим в войну со дня на день, – объявил Хейворд, подаваясь вперед и упираясь руками в колени. – Потопление «Лузитании»[26] стало последней каплей.
– Мы давно готовы свести счеты, – решительно подхватил Хью.
Я дивилась их энтузиазму. Неужели кому-то хочется воевать? Мне претила сама мысль о том, что двое молодых людей, которые мне дороже всех на свете, подвергнутся смертельной опасности.
– Одно утешение: сегодня, среди всеобщей неопределенности, – промолвила я, неотрывно глядя на возлюбленного, – вы оба здесь. Вы внушаете мне ощущение спокойствия, которое я очень ценю.
Хью затаил дыхание. Хейворд, сидевший рядом с ним, насмешливо скривил рот и уставился в потолок.
– Элиза, твое присутствие духа и рассудительность вдохновляют меня, – искренне признался Хью. – В эти неспокойные времена ты светишь, словно луч надежды.
Мы произносили заученные светские фразы, но между нами чувствовалось подлинное, осязаемое напряжение, требовавшее выхода наружу.
В дверь позвонили, и Хейворд сразу вскочил.
– А, это, должно быть, Кави!
Обернувшись в сторону прихожей, я услышала, как распахнулась входная дверь и раздался знакомый голос – но не Кави, а Барбары, моей школьной приятельницы. Эта девочка была мне симпатична, но сегодня я ее не приглашала. Все тело тотчас охватила противная скованность.
Через мгновение Барбара уже входила в гостиную, как обычно оживленная и самоуверенная. Лицо ее обрамляли рыжевато-каштановые локоны, пышные бедра плавно покачивались при ходьбе. Хью и Хейворд вежливо встали, и я заметила, что при виде двух молодых людей на лице Барбары промелькнуло не только удивление, но и радость.
– Не знала, что у тебя гости, Элиза, – проворковала она с деланым смущением.
– Ты уже знакома с моим братом Хейвордом, – сказала я, тоже вставая. – И с Хью Родсом.
Барбара залилась румянцем.
– О, разумеется! Хейворд, вы, кажется, обещали меня навестить?
– Приношу свои извинения, – ответил брат, сопровождая девушку к чайному столу. – Мы очень заняты у себя в академии.
– Барбара, прошу тебя, присядь к огню, погрейся, – предложила я и стала наливать ей чай, мимоходом бросая многозначительный взгляд на Хейворда: этот визит сулил нам неприятности, ведь скоро должна была прийти Кави. – Мы как раз обсуждали войну в Европе.
– Ах, давайте оставим эту скучную тему, – беспечно воскликнула Барбара. – Слишком уж скверно сегодня на улице, чтобы рассуждать на такие мрачные темы. – Она грациозно приняла у меня из рук чашку и сделала крошечный глоток. – В следующем году я начну выходить в свет, – продолжала девушка, теребя кружевную оборку на запястье, и вскинула глаза на Хейворда. – Надеюсь, к тому времени мы станем добрыми друзьями.
Беззастенчивый намек приятельницы заставил меня изумленно вытаращиться. Хью сжал губы, чтобы не рассмеяться, Хейворд же, судя по виду, был застигнут врасплох, но лишь учтиво улыбнулся в ответ.
Барбара, ловко переключая внимание на меня, заметила:
– Тебе ведь в следующем сезоне тоже предстоит дебют, верно, Элиза? Артур Миддлтон повсюду трубит о том, что будет твоим кавалером.
Я покосилась на Хью. Он покраснел, поставил чашку и чуть придвинулся ко мне.
– Вообще-то честь сопровождать мисс Элизу Риверс на бал Святой Сесилии предоставлена мне.
Пораженная Барбара прикрыла рот рукой. Я оглянулась на брата и прочла в его глазах одобрение. Было хорошо известно, что бал Святой Сесилии имеет особое значение для обоих семейств. Он знаменовал собой поворотный момент в наших взаимоотношениях.
В это самое мгновение дверь гостиной распахнулась, и на пороге возникла Кави с порозовевшими от холода щеками. Она излучала энергию и изящество. При виде Хейворда и Хью ее улыбка стала еще шире.
Хейворд тотчас вскочил на ноги.
– Слава богу, вот и ты! Я… мы боялись, что в этот раз тебя не дождемся.
– После уроков я сразу поспешила домой, – сообщила Кави и, обведя взглядом стол, воскликнула: – Хью! Я соскучилась по вам обоим. Надеюсь, ты здоров? Не обморозился?
Обменявшись с ним улыбкой, Кави подошла ко мне, и мы тепло расцеловались. Но затем, обернувшись и заметив Барбару, сидевшую у камина спиной к огню, Кави застыла на месте. Хорошо зная свою школьную приятельницу, я сразу ощутила ее напряженность. Несмотря на ревущее пламя в очаге, в гостиной будто повеяло ледяным холодом.
Я замерла, ибо прекрасно понимала, что официально принимать в доме чернокожую девушку и здороваться с ней как с равной – это настоящий скандал. Мама взяла с нас обещание вести себя в соответствии с общественными установлениями, но мы только что переступили опасную черту.
Барбара чопорно восседала на стуле, на ее посерьезневшем лице отчетливо читалось недоумение. Я выдавила улыбку и с вымученной беспечностью произнесла:
– Барбара, позволь представить тебе мисс Кави Уилтон. Она учится здесь, в Чарлстоне, в школе Эйвери.
Кави улыбнулась и сказала:
– Приятно познакомиться.
Барбара холодно воззрилась на нее и процедила:
– Здравствуйте.
Я с облегчением вздохнула.
– Мы все выросли в Мэйфилде.
– Понятно, – сквозь зубы уронила Барбара.
– Простите, что помешала вашему визиту, – быстро вступила Кави. – Я просто зашла поздороваться.
– Она живет здесь? – спросила у меня пораженная Барбара.
Я заколебалась.
– Я служу у миссис Риверс, – проговорила Кави ровным голосом, опустив взгляд. Затем посмотрела на Хейворда. – Что ж, повторю: рада была повидаться. Всего хорошего.
– Останься! – воскликнул Хейворд, порывисто устремляясь к ней. – Ты же только пришла!
Кави оглянулась на дверь, затем расправила плечи. Я знала: этот жест означает, что она уже приняла решение.
– Мне очень жаль, правда. Я торопилась лишь затем, чтобы успеть поздороваться. И ведь успела! – Девушка лучезарно улыбнулась. – Надеюсь, мы непременно увидимся, когда ты придешь в следующий раз.
Поспешно распрощавшись и многозначительно покосившись на меня, Кави спокойно, с достоинством вышла из комнаты. Улыбка Хейворда, смотревшего ей вслед, погасла. Он резко перевел взгляд на часы и обратился к Хью:
– Извини, старина. Пожалуй, нам тоже пора. Трамваи еле ползают на морозе.
Хью нахмурился и вопросительно наклонил голову, давая понять, что он против. Но мой брат, судя по всему, твердо решил уйти. Хью вздохнул, подошел ко мне и подал руку.
– Спасибо за чай. Надеюсь, в ближайшем будущем снова смогу нанести визит тебе… и твоим родным.
– Я тоже надеюсь, – промямлила я, разочарованная тем, что он так скоро уходит. Мне хотелось побольнее пнуть брата, но я вынуждена была ограничиться тем, что проводила гостей и попрощалась.
– Какая же она нахалка, эта черномазая, – заметила Барбара, прежде чем сделать глоток чая.
– Ты о чем?
– Ну, – пояснила моя приятельница, ставя чашку на стол, – я имела в виду, что негритянка практически пригласила молодых людей приходить снова. Причем к тебе домой. И это горничная!
– Она не горничная, – отрезала я, теряя терпение.
– О… Но… – запинаясь, пролепетала сконфуженная Барбара. – Боже, я просто… Она ведь сказала, что служит у вас.
Я сделала глубокий вдох, пытаясь справиться с раздражением.
– Да, верно. Кави учится в школе Эйвери и подрабатывает личным секретарем моей матери. Теплота в наших отношениях, которую ты не преминула подметить, объясняется тем, что мы знакомы с детства.
– Понимаю. Разумеется. Что ж, – Барбара резко поднялась, – боюсь, мне пора. Родители недовольны, когда я возвращаюсь с улицы после захода солнца.
Проводив ее до двери, я долго сидела в гостиной в полном одиночестве. Мерцающее пламя камина тускло освещало погружающуюся в сумрак комнату. Дойдут ли до меня завтра пересуды о «черномазой нахалке», живущей в нашем доме? Мы с Барбарой дружили, и я надеялась, что она мне не навредит.
Все это время мы с Кави были очень осторожны и никогда не появлялись вместе на людях, где могли заметить нашу дружескую близость. Если мама узнает… Я собралась с мыслями и постаралась спокойно проанализировать недавний инцидент. Реакция Барбары на появление Кави ошеломила меня. Я растерялась и смутилась, зато Кави уладила дело с тактом и ловкостью, которые, как мне лишь теперь стало ясно, объяснялись гораздо более глубоким знанием нашего мира, в котором царил расизм. Это огорчило и рассердило меня. И я преисполнились твердой решимости не позволить предрассудкам разлучить нас.